– Да, всё так… И ещё одна сестра есть, на белошвейку учится, – Андрюс переминался с ноги на ногу.

Пойти в ученики к столяру, конечно же, было очень заманчиво. Как же он отвык, что с ним обращаются по-человечески!

– Спасибо вам, низкий поклон. Только… У меня кот, он всегда со мной – куда я, туда и он.

– Ко-от? – удивился столяр. – Ну, так и невелика беда: чай, не волк, не съест! Вот как раз и мышей будет ловить. Так что – по рукам, Андрейка?

– Спасибо вам. И тебе, Никита, – выдавил Андрюс. – Я непременно приду.

Но хотя отец и сын Рагозины смотрели на него весело и дружелюбно, Андрюс поймал себя на том, что машинально спрятал за спину руку – ту, где носил обычно ведьмин изумруд. И ещё сердце его стиснула зависть и глухая тоска по всему хорошему, человеческому, куда был для него путь закрыт. И, точно напоминая о себе, ведьмин подарок вдруг сделался горячим, едва ли не обжигающим – Андрюс почувствовал это даже сквозь плотную ткань рубахи.

Но он уже привык сдерживать себя и знал, что на лице его ничего не отразилось.

– Я как на руки твои поглядел, так сразу решил: толк будет! Мне отец говорил: коли хочешь честного человека узнать, так в глаза смотри. А чтобы понять, кто к нашему делу приспособлен, смотреть надо на руки! Вот я и посмотрел, и прав оказался, – тараторил Никита на следующий день, примостившись рядом с Андрюсом на узкой скамье.

Андрюс, не прерывая работы, бросил взгляд на свою левую руку, где прежде носил изумруд. В который раз он возблагодарил Божью Матерь за то, что они с Ядвигой твёрдо решили перстень прятать от любых глаз. Как бы объяснил он новому хозяину, Никите, да и другим мальчикам, крупную драгоценность на собственном пальце и отчаянную нужду в деньгах?

– Да нет в моих руках ничего необыкновенного, – вслух сказал Андрюс. – Руки как руки. У нас городок малюсенький был, речка с камышом, а дальше – лес. Вот мы туда с ребятами бегали, свирели вырезали; вот ты мне дал инструмент тогда, так и припомнилось…

Он замолчал, поражённый. Его прошлое – до появления ведьмы Агне в их жизни – а ведь оно было таким же, как у остальных ребятишек: простым, обычным, со своими детскими радостями и горестями. И всё же Андрюс вспоминал всё это смутно, точно было это много-много лет назад…

– Ты чего это? – с удивлением спросил Никита. – Устал? А на вид здоровый, дюжее меня будешь. Тебе который год?

И про этот вопрос Андрюс тоже знал: не стоит огорошивать людей правдой, можно ответить так, чтобы не вызывать изумления. Однако он не мог заставлять себя лгать.

– Девятый год мне, – сказал и вздохнул, в унылом ожидании обычного: «Да врёшь! Да быть того не может!»

Однако Никита не удивился либо же виду не подал. Он лишь внимательно всмотрелся в лицо Андрюса и проговорил:

– Это что же – выходит, ты меня целыми четырьмя годами моложе? Ну и ладно! А отец думает, мы ровесники! Ты вот что, Андрейка… Ты меня держись, слушайся во всём – не пропадёшь ни здесь, в мастерской, ни вообще… Помнишь, небось, кто тебя первым к нам позвал, кто отца за тебя просил?

– Помню, помню. Спасибо тебе, Никита, Бог наградит за твою доброту, – улыбнулся Андрюс.

Дома Андрюс сказал, что пошёл в учение к столяру, будет выполнять у него простую работу и одновременно приноравливаться к ремеслу. Ядвига печально всплеснула руками и опустила голову: сестра не переставала мечтать, что Андрюс начнёт постигать грамоту, станет большим человеком – а там, глядишь, и в природе ведьмина дара-проклятья разберётся – поймёт, наконец, как да что. А тут – столяр, велико дело!

Мать торопливо кивнула, пробормотала что-то вроде: «Хорошо-хорошо, сынок, учись, работай, коли решился». Здоровье и сила духа её были подорваны страшными событиями на родине, гибелью Катарины, страхом за Йонаса… Она трепетала перед стариком-отцом, боясь пуще всего, что тот выгонит их из дому – она очень хорошо помнила, как пылал её дом в родном городке, и семья осталась на улице. Притом никаких честолюбивых планов на будущее детей у их матушки давно уж не было – все её представления о счастье ограничивались спокойной, размеренной жизнью: чтобы кусок хлеба был да угол тёплый – и того достаточно.

– Андрюс, ну подумай хорошо! – умоляла Ядвига. – Ну зачем тебе в подмастерья идти? Вот если бы ты грамоте выучился! Ты ж способный, умный! Мог бы и в академии какой учиться!

Про академию, готовящую учёных людей, Ядвига услышала от дяди-цирюльника: тот мечтал сбыть с рук странноватого племянника, к которому отчего-то благоволил своенравный дед, и который – цирюльник понимал это хорошо – является единственным внуком и наследником старика. Цирюльник Кристиан знал, что старик-отец его не жалует, но до появления в Смоленске сестрицы с семейством его это мало беспокоило: Кристиан знал, что дом отца и скопленные им за долгую жизнь денежки всяко достанутся ему. А вот теперь принесла нелёгкая родню, извольте радоваться! И старик, что из ума уж выжил, ко внуку будто бы душой прикипел – не кричит, не стучит на него. Наоборот – часто зазывает посидеть рядом у огонька, расспрашивает!