Йонас перекрестился и, немного помолчав, спросил:

– На то воля Божья; так мой-то сын здесь при чём?

– Твой при чём? – выкрикнул брат мясника. – Божья-то Божья, только твой сын ведьмовской камень носит – и ничего ему не делается! На восьмом году чуть не пятнадцатилетним смотрится! Молнии с грозою умеет вызывать! Так пусть твой Андрюс семью брата вылечит, коли хочет грехи матушки своей смыть!

Губы Йонаса гневно дрогнули, но он сдержался.

– Какой матушки, ты о чём? Жена моя каждую неделю на исповеди бывает, не тебе грехи её считать!

– Не твоей жены, а настоящей матушки его, – грубо сказал собеседник. – Будто не знаешь, не слышал от людей, что ведьмино отродье в доме растишь?

Йонас коротко размахнулся и ударил его в лицо – однако здоровенный мужик не упал, а лишь покачнулся. Ядвигас пронзительным криком: «Батюшка!» схватила отца за руки и заставила отступить.

– Ну, это я тебе попомню, Йонас, не сомневайся, – брат мясника утёр кровь из разбитой губы. – Однако недосуг мне тут с тобой свататься. Веди сюда сына сейчас, а то сами войдём…

– Его нет дома, – отчеканил отец. – Утром ушёл, а когда вернётся, нам не ведомо.

– А куда он пошёл, знает кто-нибудь? Может, дочурка твоя что расскажет? – вкрадчиво спросил один из кузенов мясника, и подойдя к Ядвиге, властно взял её за руку. – Ну что, красавица, будешь говорить?

На мгновение сердце её ушло в пятки, но не из-за себя: Ядвига увидела, что глаза отца налились кровью.

– Ничего не знаю, – поспешно заговорила она, мягко пытаясь высвободиться. – Андрюс в лес каждый день уходит, тоскует он после смерти Катарины. Вот вернётся – тогда и поговорите с ним. Только он ничего не ведает про те изумруды, и хвори никакие лечить не умеет, он ведь мальчишка совсем! Вы бы пока вернулись к больным, отца святого позвали, помолились – даст Бог, брату вашему скоро легче станет…

Ядвига старательно заговаривала зубы непрошенным гостям, молясь про себя Иисусу и Богородице, чтобы Андрюсу не пришло в голову вернуться именно сейчас.

– Брось ты, Юргис, – хмуро сказал брат мясника кузену. – Отпусти девку, не до неё теперь!

Ядвига было приободрилась, однако в следующий миг брат мясника произнёс:

– Раз не хотите Андрюса позвать, так без спросу уведём! А ну, открывай дверь, хозяин!

От пинка Юргиса дверь распахнулась; Ядвига увидела Иеву и мать – дрожащими руками они вцепились друг в друга…

– Тятенька-а! – раздался тонкий детский крик снаружи.

Во двор влетел мальчишка – брат мясника повернулся к нему с тревогой.

– Что ещё?!

– Меня мамка послала сказать тебе… Померли они! Помер дядька с дочерью! Они кровью харкали-харкали, мы как метались от одного к другому, узелки те с изумрудами хотели снять да выбросить – а никак, будто приросли, проклятые! И верёвку не разрезать было… А как оба они испустили дух, так шнурки и лопнули, будто гнилые. А у тётки вся рука от змеиного яду чёрными пятнами пошла, она криком кричала, потом, и говорит, мол: «Дайте мне, дайте камни проклятые, обратно ведьме верну, пусть подавится!» И бросилась с камнями туда бежать, где дом ведьмовской стоял… А мы тогда…

– Что-о? – заорал отец мясника; до сих пор он стоял молча и стискивал зубы, предоставив младшему сыну говорить с Йонасом и Ядвигой. – Померли сын мой с внучкою?

– Померли, да, – подтвердил мальчик. – Меня мамка и послала сказать вам…

– А ну, органист, – тонким от ярости голосом завизжал старик. – Волоки нам сейчас ведьмино отродье, мы ему суд устроим! Это ведь из-за них, проклятых, всё! Это их камни проклятущие сына моего убили!

Отец едва успел подхватить Ядвигу; в дом ворвались, и, грохоча сапогами, промчались мимо них разъярённые родственники мясника и их друзья. Тем временем снаружи уже горели факелы, слышался шум со всех сторон. Раздавались крики: «Давай его сюда!», «Из-за него, ведьмина отродья, скоро все перемрём, заживо гнить будем!», «Тащи его!», «Забей ему в глотку те изумруды проклятые!», «Ищите же его, в доме ищите – прячут, небось, дьявола!»

Мать забилась в истерике; Ядвига же только успела вытащить Иеву из дома, боясь, что младшая сестра ненароком окажется в руках потерявших человеческий облик соседей… Мать упала на колени, застучала лбом об пол: «Пощадите, люди добрые! Не губите!». Отец подхватил её под локти и поволок во двор. Там они стояли, растерянно озираясь – а в доме творился хаос: там швыряли и разбивали посуду, ломали мебель, срывали занавески, крушили всё, что попадалось под руку… Затем вспыхнул огонь – и ночная тьма осветилась тысячами искр…

Ядвига с Иевой и матерью сидели, укрывшись в кустах, неподалёку от дома священника. Йонас кинулся к святому отцу за помощью; тот, однако, не только не стал выходить, чтобы успокоить толпу, но даже побоялся впустить семью органиста в свой дом – пообещал лишь молится за его невинных дочерей.

Ядвига прижимала матушку с сестрой к себе и лихорадочно шептала:

– Ничего, это ничего, пусть! Ведь Андрюса дома нет, а они не найдут его и уйдут скоро… Как солнце взойдёт, мы Андрюса дождёмся, да и уедем отсюда навсегда, уедем, матушка, на родину к тебе. В Смоленск! Нам только Андрюса дождаться – он с рассветом придёт. И мы уедем. Уедем впятером, никто нам больше ничего плохого не сделает…