Но именно эта, не вполне удачная попытка растрясти толпу, помогло моим собутыльникам осознать, что сидеть под собственное нытье негоже, и для лучшего веселья следует все-таки профессионалов звать.

Так что вскоре в зале нарисовались парнишки, возрастом лет по пятнадцать. Один вроде с балалайкой... или мандолиной — хрен знает, как эту пузатую штуковину обозвать. Второй с такой же, похожей инструментиной, но со смычком в комплекте. Третий с дуделкой какой-то. А четвертый, то ли с трещотками, то ли с кастаньетами... тут по мелкости эту фигню разглядеть мне уже как-то не сумелось. Да и надо ли оно мне?...

Ну, парни и вжарили! Э-эх!

И ведь как хорошо-то у них пошло — не хуже клубняка на текилу, на самогон-то местный легло!

Какой-то еще народ подтянулся — взъерошенные мужички лихо, прям камаринского принялись выдавать, и девицы в цветастых юбках с притопом закружились!

Мне это напомнило сцены из фильмов о дореволюционных гулянках дворян. Так что похоже, по такой обстановке можно было ожидать и цыганей... но их тут, то ли не было, то ли они без медведя пришли, то ли я уже в общей круговерти их ай-ла-лэя просто не услышал...

Сам-то я давно на танцпол не выхожу, предпочтя этой сомнительной радости разглядывание женских жарких изгибающихся тел со стороны. Но тут, то ли повальная простота средневековых нравов захватила, то ли общий залихватский настрой... то ли я был пьян в этот раз уже непомерно, но сегодня меня накрыло так, что я тоже выполз из-за стола и поперся к буйствующему народу в центр зала.

И, подпав под всеобщий вайб, попытался и я изобразить что-то вприсядку. Хо-па, хо-па... ох ты ж бля...!

Но рядом вдруг нарисовалась Марна и пошла вокруг меня павой круги нарезать. Понятно, тут у меня на все руки-ноги контроля не хватило, и чтоб не завалиться, я отдал предпочтение глазам.

Росту в хозяйке нашей было немало и внимание мое, пометавшись меж улыбчивым лицом и тем, что пониже, все ж остановилось на втором.

Тут, думаю, примешалась еще и практическая сторона дела. Поскольку, уперев подбородок в шею, голову всяко легче было держать. Да и глазам нырять в ложбинку меж грудей сейчас всего остального выходило проще.

Я дал себе волю и проваливался, проваливался... проваливался туда, где даже взгляду становилось жарко...

Наружу вынырнул оттого, что мне довольно тяжко дышалось. Впрочем, осознав себя, понял, что дискомфорта, кроме как с дыханием, никакого нет — ладони мои полны, да и остальному телу приятно и вольготно.

Но видно я завозился, потому, как меня погладили по голове и сказали над ухом:

— Ну что, проснулся, сладкий? Ну, тогда давай вставать, отвели душеньку и будет, — и удобная перина заколыхалась подо мной.

Разлепив глаза кое-как, понял, что лежу на женском теле, вскарабкавшись на него, считай, целиком, руки мои пытаются обхватить невероятного размера женские же груди, а нос как раз между ними и сопит. Что и подсказало мне, почему вздохнуть нормально не выходит — потому как, щель та, в которую ноздрями угодил, глубока безмерно.

В этот момент женское тело меня с себя скинуло, я от этого действия, как куль безвольный, перевалился и оказался на спине. Со всей очевидностью стало ясно, что нахожусь я у Марны в постели...

Что-то было?

Что-то ж да было... раз мы оба голяком. Да и ее слова об отведенной душеньке в эту же тему...

Вот только я не помню ни-че-го! В памяти лишь все те же растопыренные на объеме пальцы и вроде все.

Хотя-я... где-то, совсем уж на задворках, что-то проскользнуло про жаркий батут, зацикленных на «глубже-больше» желаниях и плече с закинутой на него ножкой.

Под последний смутный фрагмент шея моя заныла — видно все ж я лихачнул, такую-то ножку на нее закинув.

Но думается, что это не единичный мой косяк. Да к тому же, и не главный — море-то разливанное самогона помнилось как раз хорошо, а значит, моя голова в своем возмущенье вскоре перешибет шею.

Марна тем временем, совершенно не стесняясь свое наготы, обтиралась влажным полотенцем.

Она стояла вполоборота ко мне, на фоне окна, чуть в стороне от кровати, и я мог свободно наблюдать за ней — как двигается она спокойно, как движения те плавны, а тело гнется гибко. Как влажная ткань к тому телу льнет, оставляя на нем в солнечном свете глянцевый отблеск, отчего ее нежная кожа рыжеватой блондинки, как будто напитывается им.

Следовало отдать нечаянному зрелищу должное. Марна была, пусть своеобразно, но все же невероятно хороша, напомнив мне собой чем-то рубенсовских красоток! Только против них, вислозадых, тело Марны смотрелось крепким и действительно вызывало аппетит. Притом настолько, что снова захотелось его потрогать.

Это откровение потянуло за собой недоумение — почему же я раньше на таких женщин внимание ни обращал?!

Следом явилось сожаление о том, что, по сути, не помню ничего, как мне с такой женщиной было...