Одно приказанье – и тысячи мёртвых.

Один указующий взмах – и пальба.

Одна неразумность – и павшие орды.

Одни полукличи – и в ход жернова.

Указ к поединку ведёт к столкновенью.

Мгновенье – и вот уж лупцуют врага.

Крушащие взрывы ведут к разрушенью.

С чужих иноверцев сбивают рога.

От жара ударов свинцуются дали.

Ударные пушки всех ворогов бьют.

Убийства спонсирует свод капиталов.

Майоры плюют на божественный суд.

Погромище делает красно и душно.

Борение явно свершает блицкриг.

История после опишет всё нужно.

Поздней у ворон состоится пикник…

Зловещие шквалы, цунами огней

с живущего полища судьбы сметают.

Кручёные ветры дегтярных лучей

дымящей и рьяной волной ужасают.

Невидимый дух среди сумрака мглы

съедает и рвёт молодецкие части,

служа демоническим каверзам тьмы,

как будто зубами у дьявольской пасти.

И я в эпицентре бушующих сил

всё прячусь от взрывов, в которых лишь жала.

Опять увернувшись от пряжек и вил,

себя сберегаю от чресл и стали.

Вдруг больше не чую земли, сапога.

Внезапно я кровью чужой истекаю,

от свода, каркаса отходит нога,

и с вихрем цепляющим вдаль улетает…

В широких, взбураненных, скрюченных травах,

во вспаханных почвах, бывало литых

лежат семенами отбитые главы

и хаки-остатки солдат молодых.

В окопных, размятых, углублённым нишах,

в раскрытых пещерах просторных широт

застыли, не движутся, вовсе не дышат

десятки сражённых, погубленных рот.

В объятьях кровавой, чернеющей бойни,

в зелёном и исчерна-красном плену

кровят побеждённые юноши-воины,

собой представляя кривую волну.

В распятой, уже недрожащей округе,

в кровавой трясине, где кровь как роса,

молчат, остывают господние други,

сорокам безвольно даруя глаза…

О, вы досточтенные, о, словописцы,

скажите, как жить, воротить словеса,

когда окружают везде прозаписцы,

когда сотрясают края телеса?

Привык обитать текстописцем средь дури,

рассказы ритмичные шить и сплетать,

быть солнечной крошкой средь слизи и хмури,

ремесленный голос без зла издавать.

Советов прошу, о, умершие гуру,

как быть неподвластным кольцу подлецов;

как видеть былинку ума среди дури;

как верить в прозрение ярых слепцов?

Не знаю, как быть рифмописцем великим,

когда стихописцев гоняют и мнут,

возносят на троны тупейшие лики.

И где-то ответы меня всё же ждут!

Люди уходят, со мной расстаются,

будто листвою спадают с ветвей.

Нравы меняются, узы все рвутся.