не выглянешь, но тянет прохладой, совсем не городской. Я где-то в пригороде?

Обошла помещение, не нашла ничего заслуживающего внимания —

трубы, горка битого кирпича внизу, тряпье какое-то. Опустившись на пол, по той

же стене я принялась думать. На самом деле хотелось курить и пить, но ни то, ни

другое мне пока не светит, поэтому думать. Если я живая и, относительно целая,

значит убивать меня смысла нет. По крайней мере, я на это надеюсь. Либо Дима

хочет поглумится перед моей смертью — на этой мысли меня пробрало холодом, либо

хочет денег? Второй вариант мне нравится больше.

Серёжка… надеюсь, я все сделала правильно.

Скрипнула дверь и темноту разрезал луч фонарика. Шаги по

бетонному полу. Я знаю кто пришел.

— Привет, — передо мной на корточках сидел Дима и мерзко

ухмылялся, — скучала?

— Да пошел ты… — выдохнула я.

— Ты не меняешься. А я вот скучал. Особенно на зоне люто по

тебе скучал. Показать, как?

— Псих. Зачем ты меня украл? — спросила я, пытаясь не

показать ему, как мне страшно.

— Да банально — денег хочу. Сначала думал тебя убить, но

пожалел — деньги мне нужнее. Тем более, что твой нынешний хахаль жадничать не

станет, я уверен, да и Наташки нет больше, мне надо как-то устраиваться, а на

богатого жениха девки лучше ведутся.

— И сколько? — страх прошёл, пока он не получит денег, меня

не тронет. Слишком Дима корыстный.

— Я бы сказал миллион, но боюсь, твой дедушка столько не

соберет. А ты герантофилка, оказывается, Сашенька. На дедушек тебя тянет. И как

оно? Со старичком спать?

Я не реагировала. Он меня специально доводит.

— Милая, а он челюсть, на ночь, в стакан кладет?

— Дим, заткнись, а? Утомляешь.

Пощечина обожгла щеку.

— Не наглей! Здесь я главный, поняла?

Он резко поднял мое лицо за подбородок, заставляя смотреть

на него.

— Поняла, я спросил?

— Пошел ты… — прошипела я, — Ублюдок!

Второй раз он ударил всерьез — кулаком. Во рту появился

металлический привкус крови, а на глаза навернулись слезы. Но плакать при этом

мудаке нельзя, совсем нельзя!

— Ну? — Дима навис надо мной и оскалился.

— Поняла, — через силу процедила я.

— Вот и молодец, всё же поддаешься воспитанию.

— Как ты Надю заставил себе помочь? — пока он трепится надо

успеть побольше узнать. Пригодится.

— Я не заставлял, она сама, почти добровольно. Она со мной

спала, Сашуль. Ты вообще ничего не замечала, что ль? Она сама меня соблазнила,

между прочим. Она всю жизнь тебе завидует, а за Смирнова так вообще обиду

затаила.

— Он-то тут причем.

— Он разве в тебя тайно не влюблен? А что ж тогда на Надюшу

не повелся? Она-то девка-огонь!

— Может потому, что ему она не нравилась. Чушь какая-то.

— Чушь не чушь, а Надюша считает, что это ты его отговорила.

— А ты на это надавил, да?

— Нет, я пообещал, что расскажу тебе про наши постельные

приключения и Надюша лишится кормушки.

— Так, значит?

— Конечно. Все максимально просто. Это ты все усложняешь

всегда, душу ищешь, а люди примитивные и скучные.

— И ты?

— И я. Видишь, не убил тебя за идею, хотя мог — ты не

представляешь сколько раз я тебя мог убить, Сашуль!

— Один раз даже чуть не убил.

— Ты про бомбу? Это Наташка, перемкнуло что-то в ее

поехавшей головушке, потом пришлось от нее избавляться. А жаль.

— Ты вообще хоть кого-то любил, Дим? — спросила я, — Или у

тебя все только средство?

— О, начались беседы за жизнь? Нет, Сашуль, тут я пас.

Посиди пока, утром договорим.

Снова заскрипела дверь, это Дима ушел. Утром, значит? А

который сейчас час? Из щели тянет прохладой, значит за полночь?

Кое как устроившись у стены, я закрыла глаза. Вряд ли усну,

конечно, но что мне еще делать? Паниковать? Я это уже делаю. Ходить из угла в

угол со скованными руками неудобно и даже больно, потому что метал кое где

натер кожу на запястьях.

Завтра. Он завтра что-то планирует? Звонок? Обмен? Знать бы.