– Эта девушка, Дэниел, Лотта Ньюмен... Вы все еще думаете о ней?

Я чуть не выронил бокал и застыл с полуоткрытым ртом. Во мне боролись два сильных чувства. Во-первых, меня охватило дикое изумление от того, что Хаткинс - жалкий Хаткинс!
– навязывает т а к у ю тему и задает наглые вопросы. А во-вторых, его, это изумление, успешно перебарывало еще более дикое возмущение. Которое я тут же выразил словами.

– Слушайте, Хаткинс, - я поставил бокал на стол и почему-то взял в руки столовый нож.
– Я не знаю, что там сплетничают обо мне в редакции, но если вы пригласили меня сюда, чтобы выяснить правдивость этих сплетен, то вполне можете схлопотать по лицу.

Пока я говорил эту длинную фразу, Хаткинс нисколько не смутился, а только досадливо сморщился.

– Нет-нет, Дэниел, - ответил он, - конечно, я пригласил вас не для обсуждения ваших личных дел, боже упаси. Не для этого, поверьте мне. Я не с того начал... Просто я знаю, что это сейчас волнует вас больше всего, и кое-какая информация... Как помощь...

– Мне не нужна ничья помощь!
– прервал его я.
– И какого черта! По-моему, это вам нужна была помощь! И поэтому я здесь! Так давайте, вываливайте вашу проблему, и я пошел домой. Чем смогу - помогу. И все!

Он отвел глаза в сторону и задумчиво произнес:

– Я недооценил вас. Вы намного более самолюбивы, чем я думал.

– А вы намного бестактней, чем думал о вас я, - парировал я, проклиная себя за простодушие. Надо же попасться на такую дешевую обманку! Пожалела мышка кошку! Репортер года блестящий Дэниел Рочерс проникся сочувствием к жалкому репортеришке Хаткинсу. А тот - тайный миллионер, каждый день обедающий в "Кривых зеркалах" и играющий от скуки в психологические игры с перевоплощениями. Да еще к тому же доморощенный душевед, который решил помочь несчастному Дэнни вернуть утерянную любовь! Тьфу, какая гадость!

– Ну, хорошо, - твердо сказал он.
– Как хотите. Я начну с главного. А к этому вернемся потом...

– Ни черта мы не вернемся!
– отчеканил я.

Он снял очки и улыбнулся.

– Вы не правы, Дэн. Я не миллионер и не такой идиот, каким вы меня представляете. А вот насчет перевоплощений вы угадали...
– Он неторопливо протирал очки и теперь не смотрел на меня.
– Я - не тот, за кого себя выдаю. И еще я умею читать мысли и получать информацию о любом человеке. И хотел вам это продемонстрировать на примере знания ваших отношений с Шарлоттой Ньюмен. Но если вам не нужны демонстрации...

Он действительно как будто прочел мои мысли! Но я не верил ни одному его слову, слишком часто я слышал подобные заверения. На одного журналиста в мегаполисе, наверно, приходится десяток сумасшедших "телепатов". И все они лезут в редакцию давать интервью.

Неожиданно для себя я потерял нить разговора. И поэтому откинулся на спинку стула и закурил. О чем мы говорим?
– спросил я себя. И зачем я здесь? А, понял! Тихий невротик Томас Хаткинс, жестоко страдающий комплексом неполноценности, в период ремиссии тратит последние деньги на посещение фешенебельного ресторана и вправляет там мозги очередному лоху. Тому, кто снизошел до общения с этим больным. "Вы ошибались насчет меня, мистер. Жестоко ошибались. Я - не тот, а другой. Я - лучше всех. Читаю мысли, и все такое. И если надо, я могу..."

Я бросил сигарету в тарелку и встал:

– Было очень приятно познакомиться, мистер Хаткинс. Узнать вас, так сказать, в иной ипостаси. Надеюсь, что завтра вам станет лучше, то есть хуже. То есть я хотел сказать, что вы станете самим собой. А пока разрешите откланяться. Спасибо за ужин. Кстати, сколько я вам должен?

Я достал бумажник и с вежливой улыбкой застыл в ожидании ответа. Томас Хаткинс не ответил на вопрос. Он сказал другое.

– Я гений, сынок...

Я вздрогнул при этих словах так, как будто меня хлестнули кнутом по спине.

– Ты потом, может быть, поймешь это. А может быть, и нет. Поэтому я тебе это сам говорю, поверь своему отцу и запомни. Так же, как и то, что я всегда любил тебя. И скучал. Но не мог ничего поделать. Прости.

Это были голос и слова моего отца. Умирающего у меня на руках отца - там, в заснеженной тайге, тысячи лет назад и за тысячи миль отсюда. Нас тогда было двое, никого не было рядом с нами и не могло быть, только мы - я и мой умирающий отец: глаза в глаза, рука в руке...

Я медленно обошел стол и скомкал его галстук в кулаке. И замер в ступоре, потому что он заговорил другим голосом:

– Он очень любил тебя. И тосковал без тебя в тайге - все годы нашей работы, Дэн. Все эти мерзлые, страшные, счастливые и невыносимые, мать их, годы. Тосковал так, как, наверно, не мог этого делать ни один отец в мире.

Голос Джеймса Уокера - единственного соратника отца, который сопровождал Рочерса-старшего во всех безумных предприятиях гения и в конце концов разделил его участь - умер... Видеокассета с записью его последнего обращения ко мне хранилась в депозитном сейфе банка. Никто и никогда, кроме меня не просматривал ее. И не слышал тех слов, котрые сейчас произнес Хаткинс. Треклятый Хаткинс!