Мерный рокот мотора нарастал и затихал, самолётик выписывал фигуры в безмятежном, высоком небе, оставляя затейливый след, похожий на росчерк пера эстета. Вот он поднялся выше, на миг заслонив солнце, потом ринулся вниз по пологой дуге, стремясь пройти меж остроконечных башен-близнецов. Покачав крыльями, и став вертикально, за миг до входа в просвет самолёт выровнялся, и вынырнул с другой стороны.

— Если ему станет плохо в воздухе, ты за это ответишь, грязная шлюха, — приветливо улыбаясь, сказала госпожа Стивенсон, склонившись к личной помощнице. — Я тебя с землёй смешаю.

Нинья не ответила. Она, не отрываясь, следила за яркой птичкой в небе. Зелёно-жёлтая машина выписала в воздухе изящный полукруг, легко скользнула над самой водой, лавируя между выстроенных пунктиром башенок, поднялась выше, выдав немыслимый для дилетантов кульбит. Зрители взвыли от восторга, комментаторы наперебой затараторили, радостно сыпля авиационными терминами.

Зрители, что следили за экраном, где попеременно с видом от хвоста давался вид из кабины, увидели, как пилот глянул вверх и в стороны. Потом взгляд обратился прямо в камеру, и пилот сказал что-то, так тихо, что никто ничего не понял. Он легко улыбнулся знакомой всему свету улыбкой, а потом поднял руку. Сначала удивлённые зрители увидели, что пальцы пилота отрывают микрофон у рта. Потом рука его протянулась вперёд, став неестественно большой, и изображение из кабины исчезло. «Что с картинкой?» — пробормотал голос комментатора, ясно прозвучавший во внезапно установившейся тишине.

— Нет, — прошептала Нинья, поднимаясь на цыпочки и глядя вверх. — Нет, Бастер!

Гул мотора стал нарастать, машина сделала горку и начала снижаться, выписывая дугу, крайняя точка которой уходила к самой воде. Гул стал оглушительным, люди на трибунах повскакивали с мест, первые ряды отшатнулись. Сверкнул на солнце ярко раскрашенный фюзеляж, мелькнули лёгкие, изящно заострённые крылья, потом машина врезалась в свинцовые волны, и вверх, ослепительно блестя и переливаясь, взметнулся ажурной короной тяжёлый столб воды.

Ревели трибуны, визжали и кричали все вокруг, гремел мегафон, истошно завывали сирены спасательных служб. Всё сдвинулось с места и бежало куда-то. Только тоненькая блондинка в веснушках и с кожаной папкой в руке стояла, глядя перед собой. Губы её шевелились, но её не услышала даже госпожа Стивенсон, с разинутым ртом и вытаращенными глазами уцепившаяся ей за рукав. «Прости, Нинья» Она вздохнула, решительно перехватила папку. Взглянула на вдову Бастера, всё ещё безмолвную:

— Я сдам дела сегодня же, госпожа Стивенсон. Примите соболезнования.

Она отвернулась и посмотрела на воду. По широкому телу залива разбегались, всё дальше и дальше, концентрические круги. Самые первые, разошедшиеся дальше всех, уже сходили на нет и пропадали в мелкой ряби крохотных волн.

«Ты готова?» — спросил низкий голос, слышный лишь ей, и она, не оборачиваясь, ответила: «Да. Здесь мне больше нечего делать» «Ты сделала больше, чем следовало» — голос выразил лёгкое сожаление. «Я знаю». «Тогда до встречи, Девятнадцатая». Она согласно склонила голову. В ушах её ещё звучали тихие слова, обращённые только к ней: «Прости, Нинья».

И, посреди всеобщей суеты и шума, чьи-то пальцы пробежали по кнопочкам записной книжки, и из списка исчезла одна строка. «Ещё один», — сказал кто-то, и этот тихий звук растворился в царившей вокруг какофонии.

Прошипел баллончик, выпуская из носика облачко взбитых сливок. Баллончик плавно двинулся, повторяя контур тела. Розовая пышная линия сделала круг, прервалась, уронив в его середине пышную розовую точку. Пошла дальше, плавно нырнула, и круто взбежала вверх, откуда уже плавно протянулся длинный, розовый лампас, упоительно пахнущий клубникой. Создатель этой картины полюбовался на своё творение, наклонился, и добавил эффектный штрих, выделив каждый пальчик на ноге аккуратной крапинкой. Потянулся к тарелке на маленьком столике, взял оттуда вишенку, и вдавил в розовое облачко в центре окружности.

— Ты собираешься всё это съесть? — спросили творца, и он взял за хвостик ещё одну вишню. Пристроил симметрично первой.

— Как думаешь, куда бы положить вот это? — он показал алую клубнику, взятую с тарелочки. Неторопливо поводил клубничиной, словно в нерешительности, по коже, вдоль пышных розовых линий. Остановился, обвёл по контуру огненно-рыжий треугольник, и бережно пристроил ягоду в гнёздышке тугих завитков.

— Чёрт побери, — она выгнула спину, и вишенки спрыгнули одна за другой. Розовые окружности приобрели дивный контур и объём. — Чего ты ждёшь?

— А кто сказал, что на третий заход не подписывался? — он поднял клубничину, и медленно прожевал. Она зарычала. Он засмеялся и окунул лицо в розовое облачко.

— Глянь, это хмырь с куклой. Тот самый, — брат Викентий пригнулся за рулём. Их массивный автомобиль стоял у тротуара в ряду других, припарковавшихся у здания полицейского управления.

Из новенького кабриолета выбрался человек в лёгких брючках и светлом пиджаке с подвёрнутыми рукавами. Вслед за ним показался тип, названный хмырём.