Длина, высота – Вавилон с сотней муз.

***

Две верхние губки твои, как малина,

а нижние – грудка или сёмги филе.

Они – натюрморт эротичной картины.

Люблю эти кушанья в тонком желе!

***

Хорошее место. Элитные блюда.

Но чую я волос-спиральку во рту.

Надеюсь, он рос не на паховым чуде,

а выше – над носом, на самом верху.

Гремучий, затравленный, вымокший город,

как в слизи улиток, во влаге червя

иль в пене-слюне от взбешённого torro,

иль в мыле из пасти собачьей средь дня.

Зверь этот дымящий, сырой и ужасный

грозою рычит иль лежит, как гюрза.

Как хищник голодный, поджарый, опасный,

он скалится, глядя на шею, в глаза.

Газоны топорщит взъерошенно, дико,

колючую шерсть поднимая, как ёж,

готовя к прыжку свои костные стыки,

подняв ирокез, как воинственный ёрш.

Чудовище это темно, разномордо,

и тряскою шкуры сбивает весь дождь.

А люди, совсем как блошиные орды,

бегут, улетают на небо святош.

Я тоже несусь по воде и грязище,

из мыслей комочек надежды лепя.

Как к чаю, богатству смерзающий нищий,

стремлюсь я до двери твоей, до тебя…

Просвириной Маше

Тебя все хотят, обожают,

ведь с Господом ты наравне!

Реснички-травинки играют

на солнышке и при луне.

Спокойна, чиста, льноволоса,

как пёрышко лучшей из птиц.

А кончик красивого носа

люблю я лизнуть, будто шпиц.

Извечно в простейших нарядах,

но в них, как царица всех мод.

Мгновению каждому рада,

довольна явленьям погод.

Славяночка, божья посылка,

что неприхотлива в быту,

с какой несказанно и пылко,

духовно и тельно расту!

Не видывал гибче и ярче,

не слышал медовее слог!

И даже кончаю я слаще,

держа твои пальчики ног…

Просвириной Маше

Обвыкся в болоте средь жаб и лягушек.

Осел средь кувшинок и тины, кустов.

Почти что забыл про раздольность опушек,

про реки, пшеницу и запах цветов.

Теперь комары, водомерки и мошки,

чешуйки зелёные сверху воды,

осока и плесень, какие-то крошки -

соседи мои средь вонючей среды.

Кошмарные сны и ужасные звуки,

прыжки по трясине, рассолу, камням,

какие-то шорохи, брызги и стуки

средь влаги умершей пугают меня.

Угрюмая заводь из вязких помоев,

коряги, упавшие в топи и грязь,

гадюки и совы, протяжные вои

опять поражают оставшийся глаз.

А всё оттого, что подбили дробинкой,

и тем обрекли средь вот этого жить…

Под грудью кровит от засевшей соринки.