«Благородное согласие между духом и телом!» – с энтузиазмом воскликнул Кле ле Льежуа.

«Человек во вселенной и вселенная в человеке, как учит нас божественный Леонардо!» – произнес Луазе Компер.

«Однако, братья, мы ненадолго приходим на эту землю. И кто после нас увековечит наше искусство и продолжит его совершенствование? Мы уже старики, наши голоса слабеют и скоро будут годны лишь на то, чтобы исполнять кантилены в кабачках. Даже ты, Пьеррон де Ла Рю, бывший лучшим тенором капеллы Филиппа Красивого, ныне лишь призрак своей молодости!»

«Увы,…и наш общий учитель, добрый отец Обрехт – вот уже двенадцать лет, как его похитила у нас чума, тогда в Ферраре!»

«И Окегем! Но не будем, мои дорогие, преждевременно оплакивать наши маны[20] – наши грядущие тени, ибо у меня еще есть надежда! Вас здесь семеро, со мной восемь. Нам не хватает одного, чтобы собралась прекрасная девятка – число муз на Геликоне. А трижды три получается трижды божественная Троица, не правда ли?» – И он повернулся ко мне: «Так вот, бесценные мои, полагаю, что я ее нашел, эту девятую музу. Это ребенок, который несколько лет тому назад по воле Господа оказался на моем пути. Я бы хотел, чтобы вы послушали его и посвятили в рыцари нашего искусства, чтобы он стал одним из нас. Подойди, милый Николас, и не страшись нашего общества. В нем весь цвет нашего искусства».

Стоявший до того в сторонке, я приблизился к кружку мэтров. Эделина позаботилась о том, чтобы мой наряд соответствовал обстоятельствам. На мне были алые штаны, полукафтанье цвета спелой сливы, с рукавами из шафранного атласа, и коричневый бархатный берет. Мои волосы спускались до плеч и слегка вились, как у ангелов, которых можно видеть на заалтарных фресках нашей Фландрии. Мои ноги были обуты в остроконечные туфли, и хотя они давно уже были не в моде, их вид произвел сильное впечатление на Жана Мутона – у него на секунду разгладились морщины.

Все эти мастера певческого искусства рассматривали меня со вниманием, а в глазах Антуана де Февэна я даже заметил нечто похожее на вожделение, с которым приор церкви Святого Варфоломея смотрел когда-то на Беатрису. Я почувствовал смущение, но это был пустяк в сравнении с тоскливым ужасом перед необходимостью петь для этих знаменитостей. Я ведь никогда не выступал на публике.

«Ну же, figlio mio, не дай смущению овладеть тобою. Начни с Послания, чтобы разогреть голос. Смелей! Мы хотим тебя послушать».

Первые слова прозвучали не совсем уверенно, но постепенно голос мой окреп, и в манере кантус планус я исполнил речитативом письмо апостола Павла к Тимофею:

«Carissime Timotheo : testificor coram deo et Jesus Christo, qui judicatures est vivos et mortuos…[21]»

Я звонко и чисто возгласил то, что иподиакон обычно читает между Gloria и Sanctus[22]. Среди мэтров сначала послышался гул одобрения, а затем последовали и комментарии.

«Поистине превосходный тембр у этого мальчика. Чистый, хрустальный», – заявил Пьеррон.

«И уже плотный и вполне сформированный. Без этой ломкости, свойственной его возрасту», – очень заинтересованно произнес Компер.

Антуан де Февэн, сладко улыбнувшись, осведомился о моем возрасте.

«От двенадцати до четырнадцати, не больше, – сообщил Жоскен, метнув строгий взгляд в сторону похотливого каноника. – Ну а ты, Браконье, каково твое мнение?»

«Хм…– Старик потер гладкий, каким он и должен быть у церковного певчего, подбородок. Он размышлял, прежде чем высказаться. – По правде сказать, голос более, чем многообещающий. По тембру он напоминает мне голоса мальчиков из английских капелл, но по характеру он более твердый. Подобное соединение разнородных свойств в одном горле – большая редкость. Редкость и драгоценность! Прекрасная находка, друг Жосс, прекрасная, хотя что же тут удивительного, если это ты его нашел!»

«Но скажи мне, Жосс, – спросил Кле ле Льежуа, – ты его уже представил? Его уже послушали в какой-нибудь церковноприходской певческой школе? Впрочем, вопрос дурацкий! Разумеется, да, и школа Конде-на-Шельде наверняка уже насладилась его голосом».

Жоскен выглядел смущенным. Разговор принимал другой оборот, и он, по-видимому, не хотел продолжать его в моем присутствии.

«Нет, только не теперь. По-моему, он еще слишком юн. И вы хорошо знаете, что есть риск…»

Восемь приятелей тайком переглянулись. Внезапно Жоскен попросил меня сходить в его кабинет за шкатулкой с кристаллами. Вернувшись, я успел услышать последнюю реплику Февэна, умолкнувшего, едва он заметил меня.

«Подобный голос ценится на вес золота. В будущем году у него уже появится пушок, и тогда будет слишком поздно. Ты же знаешь, что…».

Вежливость, а также почтение к старшим, помешали мне спросить, что именно будет слишком поздно. Опустив глаза, я поставил шкатулку на медный поднос возле фонтана.

«Оставим это! У мальчика действительно прекрасный тембр, но что он знает о большом искусстве, любезный Жосс? Чему ты обучил его? Знаком ли он с контрапунктом?» – спросил Марбрианус.

Жоскен парировал с хитрой улыбкой: