Я закрыл глаза с единственным желанием провалиться в сон, которому предстояло стать вечным. Где-то далеко, очень далеко, по ту сторону ватного тумана, который обволакивал мое сознание, мне померещился стук приближающихся лошадиных копыт. Лошадь пошла медленнее, потом и вовсе остановилась. Она издала короткий храп, и звякнули удила. Чья-то рука, должно быть, ее успокоила, потому что она затихла. Забренчали стремена, и послышалось, как на дорогу ступила нога в сапоге, потом вторая. Холод и чернота затопили меня.

Подобно тому, как аромат, исходивший от Беатрисы, перенес меня в рай, прежде чем я рухнул в пропасть, так другой, более сильный, более дикий запах, раздражавший мои ноздри, теперь вернул меня к жизни. Мой нос утыкался в лошадиную шкуру, и ее мускусный дух оживил меня. Я открыл глаза и увидел черные и блестящие бока животного, камни мощеной дороги, каблук сапога и складки богатого плаща, отливавшего аметистом. Всадник уложил меня поперек спины своего коня, между его шеей и своим седлом. До моих ушей донесся глубокий и немного хриплый голос:

«Ну что, малыш? Ты возвратился из небытия на божий свет? Тебе повезло, что я заметил твои пятки, торчавшие над краем канавы. Иначе, со всеми этими приготовлениями к празднику, что так располагают к беспечности и безразличию, нищим не остается ничего другого, как потихоньку исчезнуть с этой земли».

«Кто… такой? Я… куда?», но я не мог ничего толком выговорить пересохшими губами.

«Не трудись отвечать, мы скоро будем на месте. Сегодня ночью ты заснешь под крышей и не с пустым животом. Бедный малыш!».

Никогда еще моя кожа не наслаждалась подобной мягкостью! Фланелевые простыни пахли свежестью, подушки на этой постели были пушисты как кошачий бочок. Дважды в день ко мне входила розовощекая горничная и кормила меня вкусным бульоном, предварительно разбив и вылив в него свежее утиное яйцо. Молчаливая и предупредительная, она не задавала вопросов и прижимала пальцы к моим губам, едва я пытался заговорить.

«Потом, малыш, потом…Он запретил тебе разговаривать. Ему важно, чтобы ты поберег свое детское горло… Он очень любит детей».

Так я провел три дня, в полном изнеможении, между бульонами и глубоким сном, который каждый раз оканчивался одним и тем же кошмаром: похотливый приор хватал заостренный кол и готовился изо всей силы всадить его мне в горло, а в это время Беатриса, дико хохоча, вздымала над садом свои гигантские юбки, подобно взбесившейся мадонне, которая намеревается втянуть весь мир в свое лоно. Я просыпался весь в поту. Свет ночника, плотные мягкие занавеси полога и благоуханный воздух, проникавший сквозь приоткрытые окна, успокаивали меня, и я тотчас снова засыпал. Понемногу дурной сон отступил.

На четвертый день, утром, добрая служанка – ее звали Эделиной – принесла мне более сытную пищу: половину цыпленка, артишок, запеченный с сыром, вкусное молоко и медовые вафли. Я набросился на еду и съел все до последней крошки, измазав простыни и одеяло и не обратив на это никакого внимания. Из глубины комнаты раздался хохот, производимый тем же низким и немного надтреснутым голосом, который принадлежал подобравшему меня всаднику.

«Превосходный аппетит, он обещает быстрое выздоровление! Ну-ка искупай его, Эделина, и приведи в пристойный вид. Через час я жду его у себя внизу. Мне нужно его послушать».

Этот человек был высок ростом, и голова его была увечана красным тюрбаном. Прежде чем он ушел, я успел разглядеть его профиль с длинным прямым носом, пухлые губы на круглом лице и сверкающие, точно два изумруда, большие зеленые глаза.

Эделина посадила меня в большой чан, трижды намазала каким-то забавным кубиком, вроде мягкого камня, потом отскоблила меня с головы до ног и постригла ногти. Я засыпал ее вопросами, которые возникли у меня в голове одновременно с возвратившейся ко мне энергией.

«Что это за камешек, который делает пену?»

«Это мыло. Ты его никогда не видел?»

«Нет. А почему от него пузырьки?»

«О-ля-ля, я не так сведуща в алхимии, чтобы тебе это объяснить, и да хранит меня святая Варвара от таких познаний! Но моет оно превосходно, даже если его действительно выдумали эти нехристи из Алепа[12], как рассказывают».

«Скажи, Эделина, а где это мы находимся? Чей это дом? Я никогда не бывал в таких приятных домах».

«Ты в Конде-на-Шельде. Повернись, я вымою тебе попку!»