Шрифт:
Человек, а поэт в особенности, отвечает на каждое впечатление извне. В нашей душе, как в играющем фонтане, всегда стремятся потоки смутных чувств и желаний, и сознание улавливает то одно, то другое душевное движение, как дитя, которое играет в прятки.
Мысль о вечной смене как сущности жизни постоянно повторяется у Гофмансталя. В «Балладе внешней жизни» он набрасывает ряд зыбких картин и из них сплетает художественный синтез жизни:
И дети вырастают с ясным взоромВ неведеньи, растут и умирают,И люди все идут своей дорогой,И зреет плод, и упадает ночьюКак птица бездыханная на землю,Лежит немного дней и загнивает,И снова веет ветер, слышим сноваМы много слов, и много говоримИ чувствуем отраду и усталость,И улицы бегут через траву,И города рассыпаны повсюду,То грозные, то мертвенно-пустые…На что они? И почему различныОни всегда? Зачем их столько всюду?Зачем то смех, то слезы и испуг?Что нам до них, до этих вечных игр?Мы выросли, мы вечно одинокиИ, странствуя, не ищем больше целей.Что в том, что много видели мы их?..И все-таки, кто скажет слово «вечер»,Тот много скажет: в нем струится грусть,Как мед густой из опустелых сотов.Все переменчиво во внешнем мире и в нашей душе. Так пусть же душа свободно откликается на каждый зов жизни, пусть живет беглым мгновеньем, сверкающей игрой и всех своих сил.
Эта преданность мгновенью составляет основную мысль первой драмы Гофмансталя – «Вчера». Молодой художник Андреа заявляет:
Я не боюсь ни одного влеченья,Я вслушиваюсь в каждый тайный зов:Один стремится к подвигу аскетов,Об ангелах мечтает чистых Джотто,Нужны другому краски зрелой жизниИ блеск и роскошь гения Кадоре,Еще другой – желает своенравноТрагического трепета Джорджоне,Сегодня окружу себя толпойИграющих амуров, а потомВ мистической тоске я стану жаждатьПоблекших красок, бледных дев и слез.Среди зыбкой переменчивости всего сущего, человек создает себе твердый оплот искусства.
Искусство выхватывает отдельные впечатления, которые внешний мир зажигает в нашей темной, смутной душе и закрепляет их в устойчивых и ярких образах.
Слово и звук, мрамор и краски уловляют мимо-бегущее, зыбкое явление и отливают его в прекрасные и твердые формы.
Отсюда понятно огромное значение, которое Гофмансталь придает формальной стороне искусства.
«Слово – ведь это все, словом вызывается к новому бытию то мимолетное, едва уловимое, нежное и туманное, что мы называем настроением». Слова сверкают, подобно каплям воды, но они вечны, как алмаз, потому новое сочетание слов, передающее то, чего еще никому не удавалось уловить, так же ценно, как статуя Антиноя или величественная мраморная арка.
Итак, искусство есть начало освобождающее, умиротворяющее душу человека в вечных, устойчивых созданиях искусства – успокоение и отдых посреди немолчного, безостановочного бега жизни.
Дано мгновенное существование, но оно невыразимо прекрасно. Желаннее жизни ничего не знает человек. Самое слово жизнь звучит обаятельно, оно манит нас, волнует, обещает несказанное. Но жизнь коварна. Смеясь, бросает она свои подарки к ногам человека, если эти дары не таковы, какими мы их желали видеть, все-таки стоит и нагнуться и поднять их: от нас зависит обратить их в золото или в слезы («Авантюрист»).
Надо отдаваться всею душою мимолетным впечатленьям бытия – жить, а не проходить мимо жизни, но жить на высотах, в той ясной сфере, где взор человека становится подобен взору орла.
Так живет поэт.
На каждое движение жизни он откликается своей скорбью и радостью, своей нежностью и своей жаждой познания. Особенно тесны узы, соединяющие его с природой. Он ощущает ее всеми своими чувствами.
В драматическом отрывке («Смерть Тициана») Гофмансталь поет дифирамб южной жаркой ночи. Ночь не спит, она вместе с человеком вслушивается в шорохи великой тьмы, она ласкает лицо прикосновением теплой руки, она дышит, раскинувшись от зноя, в ее шепоте слышно дрожание звуков флейты.
В «Женщине в окне» весь монолог мадонны Дианоры есть картина слияния души человека с природою, с южным солнечным днем, который царственно блистает, потом гаснет и умирает за виноградными холмами.
Такое же яркое ощущение полноты бытия дает искусство. Безумец Клавдио в своем обожании искусства доходит даже до забвения живой жизни. Искусство спасает из бездны Витторию («Авантюрист»), становится ее оплотом, учит понимать жизнь:
…мы создаемВолшебный и незримый остров жизниС блаженными и легкими садами,С плывущими обрывами забвенья,И, может быть, однажды остров этотВ вечерней грезе проплывет над намиВ сиянье золотом, и мы к немуПодымем руки…Страстная любовь к жизни звучит в стихотворении Гофмансталя «Пережитое». В этих стихах свойственное ему уменье передавать неуловимое и туманное достигает высочайшего совершенства.
Дыханьем сероватым серебриласьДолина сумерек, как будто месяцСквозь тучи светился. Но то былаНе ночь. С дыханьем серебристо-серымДолины темной медленно сливалосьТеченье моей сумеречной мысли,И тихо погрузился я в прозрачностьТуманной зыби, и покинул жизнь.Какие там растения сплетались,С цветами темно-рдеющими! ЧащаГорела и мерцала теплым светомОгнем топазов желтых. Было всеНаполнено глубоким нарастаньемПечальной музыки. И понял я —Не знаю как, но ясно понимал я —Что это смерть. Смерть превратилась в звуки.Могучей, темно-рдеющей печалиИ сладости, которые сродниИсканью глубочайшему… Но странно!Невыразимая тоска о жизниВ моей душе заплакала беззвучно,Заплакала, как плачет человек,Плывущий по темнеющим волнамВ вечерний час на странном кораблеС огромными морскими парусами, —Плывущий мимо города родного.Он видит улицы, он слышит шумФонтанов, дышит запахом сирени,Себя ребенком видит вновь, стоящимНа берегу с пугливыми глазами,Готовыми заплакать, – видит он,Как светится раскрытое окноВ той комнате, где жил он, но огромныйЧужой корабль его уносит дальше,По морю синему скользит беззвучноНа желтых исполинских парусах.