Другие страны дали тоже драгоценные примеры: Италия дала Аннунцио, Англия говорила устами Рёскина, Суинберн, Россети, у датчан оказался великолепный Йенс Петер Якобсен.

Найдя у себя на родине великое прошлое, на которое можно было опереться, молодые немецкие поэты радостно примкнули к своим чужеземным собратьям. «Мы не чувствуем никакого расового отчуждения между собой и ставим наш духовный союз на место племенных союзов».

Творчество забило горячим ключом. Стефан Георге, Демель, Гофмансталь, Рильке, Андриан и много других поэтов выступили почти одновременно со своими драмами, стихами, романами и изредка с критическими статьями.

«Поэт находит глубочайшее счастье в сознании, что в нем живет и действует дух его народа, – та могучая сверхъестественная сила, которая просуществовала уже несколько столетий».

Творчество Гофмансталя тесно связано с той культурной средой, где он родился. Он ее верный сын. Он не знает другой жизни и других условий, кроме той утонченной атмосферы, которая его всегда окружала. Он дышит ею и дорожит ею.

Здесь корни его страстного увлечения Италией и итальянской культурой, большая часть его драм имеет местом действия Венецию, Ломбардию, Тоскану. Под творческой волной вдохновения скрыто строгое научное основание – отличное знание прошлого Италии во всех подробностях, во всех знаменательных чертах. Отсюда стильность и сила в изображении раннего Ренессанса в «Женщинах в окне», отсюда точность и определенность, напоминающая работу ваятеля, в его изображении Венеции XVI века («Смерть Тициана») и разлагающейся Венеции рококо («Авантюрист»). Поэт исполнен почти суеверного восхищения перед тем, чем была Италия, что она создала неумирающего, божественного в области искусства и культуры.

В его драмах перед зрителем мраморные белые террасы, заросшие плющом, мрачные дворцы с дивными барельефами, венецианские гондолы, маски веселого карнавала, музыка, картины, цветы.

Он берет местом действия страну, всю покрытую драгоценной ризой воспоминаний. Там живут и умирают почти все его герои – мадонна Дианора и безумец Клавдио, ученики Тициана, Лоренцо и его жена, заговорщики – враги дожа. Все они – дети культурной страны, хранящие в себе то лучшее, что выработано великой народностью за долгие века труда и борьбы.

Гофмансталь постоянно возвращается к мысли о значении пережитых эпох для современности и для поэзии.

При описании художественной обстановки в сказке о купеческом сыне Гофмансталь замечает: «Все это были не мертвые, низменные предметы, но великое наследие, результат божественного труда всех поколений».

Однако он далек от антикварных увлечений Аннунцио. «Все предметы, – говорит он, – в сущности мертвы и пусты, они становятся живыми только через то содержание, которое мы сами влагаем в них».

«Культура, – замечает он в другом месте, – начинает существовать только для того, кто сам начал содействовать культуре. С растущим изумлением и благоговением учится он взирать на духовные сокровища, накопленные его народом, учится отделять все случайное и еще не переработанное, видит на каждом шагу глубокое соответствие между формами жизни и ее содержанием».

Выбор героев имеет тоже субъективный отпечаток. Перед зрителем проходят художники, музыканты, философы – мечтатели, застенчивые люди, тихо живущие своей особенной утонченной жизнью. Это – наши современники с пытливой, тоскующей душой. Они легко и свободно носят костюм, накинутый им на плечи фантазией писателя: под этим одеянием сквозит его собственный облик.

«Каждый поэт неустанно изображает главное содержание своей жизни».

Итак, у него самого центром творческого изображений является душа: чуткая, необыкновенно сложная, утонченная до болезненности. Герои

Гофмансталя заняты размышлением, а не действованием. Их душевный мир поглощает все их внимание, он похож на музыкальный инструмент, который дает отзвук на самое слабое прикосновение ветра.

В душе, которую изображает поэт, все чувства сплетены и спутаны до чрезвычайности. Чувственность сплетается с упоением красотою искусства, сдержанность граничит с холодностью: в ней – страх богатого избалованного человека перед прикосновением грубой жизни, в ней – нерешительность созерцателя, в ней – утонченность прелестного тепличного растения.

Но лиризм Гофмансталя не есть непосредственный лиризм сердца. Мыслитель сквозит в самых задушевных строках. Он ищет обобщений, жизнь рисуется перед ним широкими, упрощенными чертами. «Без мифа не может обойтись творческая фантазия».

Он мыслит жизнь как цепь сверкающих мгновений: мелькнет, разгорится, исчезнет, как непрерывно бегущий поток, зыбкий и ускользающий, беспредельный и непостижимый.

«Тень от облаков на текучей воде менее тонка, нежели то, что мы называем жизнью».

Пред тайною мира благоговейно стоит поэт. Иногда через любовь, через глубокое размышление ему удается прозреть на мгновение – и тогда он поет странную песнь, и люди называют его безумным.

Ужасающие пропасти неведомого окружают нас. Но бытие наше не ничтожно. В душе поэта мерцает сознание, что жизнь «подобна изящному магниту, который управляется огромными силами, неизвестно где пребывающими».

Что же такое в этом зыбком мире душа человека? В ней тоже течет волна переживаний, вызванная сменою ощущений.