Я вспомнила, какой невыносимой стервозной змеёй стала, когда мой собственный отец ушёл от нас с мамой и завёл себе новую жену, а потом и новых детей. А ведь он не уставал говорить мне, что не перестал меня любить, просто жизнь сложилась вот так. И помогал потом не раз, только я в гордыне своей фыркала и отвергала его помощь, и лишь в последний год что-то в моей башке прояснилось. Мы начали общаться…

А теперь я своего отца уже никогда не увижу. Семьсот с лишним лет прошло со дня его смерти! Он остался там, в хронопласте прошлого… навсегда.

— Я уже говорил тебе: у тебя потрясающее образное мышление, Маршав. Жаль, что ты не пока хочешь учиться телепатическим искусствам…

— Пока? — тут же взъерошилась я.

— Ну, когда-нибудь тебе надоест рисковать собственной шкурой и совать голову в чёрные дыры, — предположил Санпор, посмеиваясь. — Ты постареешь, обленишься, начнёшь задумываться о мирной профессии… вроде ландшафтного дизайна… И вот тогда мы поговорим.

— Никогда в жизни, — искренне пообещала я.

— Никогда не говори никогда, — отозвался он со смешком.

И я поняла, что меня простили. Вот просто так, на ровном месте, взяли и простили. Все мои выходки, всё безумие, злые слова и злые мысли, — отставили в сторону и простили. Кем надо было для этого быть? Только доктором Санпором.

Я ткнулась лбом ему в плечо, как совсем недавно Кев. И он со вздохом обнял меня. Не как мужчина. Как старший друг, сумевший простить нереально много. Я всё еще не могла назвать его отцом, даже мысленно. Мой отец остался на Земле двадцать первого века.

Хотела бы я сейчас попросить прощения и у него, если бы это было возможно.

Но, может быть, он всё-таки почувствует? Через годы, через расстояния. Из будущего в прошлое.

Может быть.

* * *

Не знаю, кого там увидел Дарух, — или ему показалось? Но ко мне никто не подходил, меня никто никуда не вызывал, и посторонних я вроде как не видела пока ещё ни одного, не считая технический персонал, где произошли кое-какие кадровые перестановки.

Можно было бы, конечно, пристать с расспросами к Санпору или Кев или к самому Даруху, если на то пошло, но я решила, что подожду. Не думаю, что Дарух меня обманул, лишь бы от самострела отвести. Маресао не очень-то понимают юмор и шутки, особенно злые. Они прямые и честные, как лазерный выстрел. Могут промолчать, если не хотят говорить, но врать, особенно врать во спасение, это не про них. Ложь и спасение в их мозгу вообще не укладываются на одну полочку, никак. Если ради спасения тебе нужно страдать, ты будешь страдать. Всё.

За мысли о самоубийстве жгло стыдом до рези под лопаткой, стоило только вспомнить. И что нашло, спрашивается? Нет уж. Чивртик с приятелями не дождутся! Я им такого подарочка бесплатного не поднесу…

На выходе из тренажёрной столкнулась с Дарухом. Придержала полыхнувшую было злость: мужик не виноват в моих проблемах. Но, оказывается, он не случайно здесь, а вполне намеренно. Искал меня. Как вам это нравится?

— Зачем? — спросила я подозрительно.

Жестом фокусника из-за спины — цветок. Я вздрогнула, невольно отступая на шаг. На миг мне показалось, будто увидела розу, но нет, в руке Даруха была не роза. Прозрачный горшочек с землёй, легко умещается на ладони, корешки фиолетово-коричневые, синий полупрозрачный стволик, сине-зелёные резные листики. И крепко сомкнутый бутон на трогательно тонкой ножке.

— Что это? — спросила я севшим голосом просто потому, что надо было спросить… разорвать повисшее молчание… хоть что-то сделать, и без крика!

— Эндемик Нового Китежа, — сказал Дарух. — Закатный колокольчик…

— Откуда он у тебя?

— Взял с собой семена… в память о доме.

Я представила себе плантацию этих колокольчиков в комнатах у Даруха — фееричная получилась картина. Как он их поливает… леечкой… выставляет им суточный режим освещённости, ставит на таймер… Кто бы мог подумать, что у заросшего дурными мускулами бойца службы быстрого реагирования живёт в душе любовь к цветочкам…

Хотя жить там такая любовь могла по вполне банальной причине. Я обхватила себя ладонями за плечи.

— Твои… живы? — как с обрыва в омут, и сердце замерло, ожидая ответа.

Если девушка у него погибла, то и семья могла тоже. Сколько боли…

— Живы, — скупо улыбнулся он, и у меня отлегло от сердца, а в носу вдруг некстати защипало.

Блин! Слезу тут пустить не хватало ещё… Ведь не поймёт! Не говоря уже о том, что у плачущей девушки морда лица красотой не блещет. И неважно, по какому поводу сырость развелась. Ненавижу слёзы.

— Хорошо, — сказала я, опять лишь для того, чтобы сказать хоть что-то.

— Возьми, тебе.

Мне? Я бережно взяла под ладонь горшочек. Тонкое стекло приятно холодило кожу. На боку сверкала, переливаясь серым блеском, бляшка голографического чипа: в нём сидела инструкция по содержанию на космической станции.

— Сам писал, по памяти, — подтвердил мои догадки Дарух. — Будет что непонятно, обращайся…

— Спасибо, — только и сказала я, разглядывая подарок.

Цветок. Не роза. Колокольчик с Нового Китежа. Что мне с ним делать? А что делать с улыбкой Даруха? Так смотрит… лучше бы не смотрел…