Мне удалось различить цифры на почерневшем металле в тот момент, когда она озвучила год, и тут же незамедлительно последовал перевод.

1943.

– Так что если кого и винить в смерти этого мальчика, то, пожалуй, только самого Гитлера. – И комиссар аккуратно закрыл папку. Толстая рука легла на нее, словно давая понять, что больше ее не откроет.

– Я понимаю, все это очень неприятно, – добавил он. – Но если мы начнем разыскивать всех детей, которые пропали в эти годы…

– Погодите-ка, – перебил его Даниель, – но если его обувь отсюда, то он вполне может оказаться местным, могли остаться родственники…

– Не думаю, – произнес Йозеф Кралл и, откинувшись на спинку стула, заговорил без всяких пауз, так что переводчик едва успевал за ним переводить.

С большой долей вероятности мальчик мог быть судетским немцем. Об этом свидетельствует место, где его нашли, обувь, повязка на рукаве. Отсюда вывод: никаких родственников здесь нет и быть не может, потому что в этих краях больше не осталось судетских немцев, слава тебе господи.

Сотни лет они жили бок о бок в этом краю, в мире и согласии, имели свои собственные школы и церкви, но потом к власти пришел Гитлер, и первыми, кто заявился на площадь, ликуя и хлопая в ладоши, когда нацисты, маршируя, входили в город, были судетские немцы.

Как только мир смог допустить это! Комиссар вперил в нас тяжелый взгляд, словно мы лично были ответственны за то, что западные державы бросили эти земли на растерзание Гитлеру. Мюнхен, 1938-й, – не сказал – выплюнул он.

– Вы ведь, наверное, знаете, что произошло в Мюнхене? Когда Гитлер уверял, что если он получит Судетскую область, то у него больше не будет никаких территориальных претензий в Европе. В противном же случае начнется война.

Англия и Франция пошли на эту уступку и забыли свои обещания поддерживать маленькую демократическую нацию. Они бросили Судеты прямо в пасть немецкому рейху, и Чемберлен отправился домой в Лондон, хвастаясь, что он «гарантировал мир в наше неспокойное время».

На следующий день, 1 октября 1938 года, Гитлер вошел в Судетскую область, после чего монстр поглотил остальную часть страны.

– Мой отец, – продолжал комиссар, – застал первые годы после войны. И он видел, как все судетские немцы в этом городе паковали свои вещи и садились на поезд, если им, конечно, удавалось туда влезть, с тем чтобы больше никогда здесь не появляться. Гибли чешские дети, гибли еврейские дети. Бог простит меня, если я не стану проливать слез над немецким мальчишкой.

Воздух в комнате стал еще более спертым. Повисла тишина, и следом раздался грохот отодвигаемых стульев, когда пожилой комиссар встал и за ним последовали все остальные. Папки исчезли в сумке его напарницы.

– Я рекомендую вам в самое ближайшее время заложить проход в этот туннель. Туда может забрести чей-нибудь ребенок. Может произойти несчастный случай.

– Но там же винный погреб, – возразил Даниель, – он принадлежит усадьбе.

Комиссар мгновение изучал его:

– Тогда и отвечать будете вы.

Антон Адамек провел нас через запертые двери. Его прощальное рукопожатие было все таким же по-дружески теплым.

Когда мы покинули полицейский участок, я предложила Даниелю выпить по чашке кофе, но он рвался скорее попасть домой. Я позволила ему взять машину, а сама осталась, сказав, что мне надо сделать кое-какие покупки.

Свежий воздух. Вот что больше всего было мне сейчас нужно.

Когда несколько часов спустя я вернулась домой и открыла входную дверь, из проема вылетела кошка, заставив меня испуганно вздрогнуть. Темно-желтая молния мелькнула у моих ног и пропала.

Неужели Даниелю удалось заманить кошку в дом? Это меня озадачило. Мадам Бовари не демонстрировала никаких попыток стать домашней кошкой. Обычно, стоило мне выйти на порог, как она тут же убегала и пряталась в траве, кустах, полностью растворяясь в своей естественной среде обитания. Пытаясь унять сердцебиение, я выкладывала из сумки продукты, попутно заменив увядшие цветы в вазе на свежие, которые собрала по дороге. Должно быть, кошка преследовала мышь и самостоятельно пробралась в дом одним лишь ей ведомым путем.

Я как раз вытирала со стола осыпавшуюся пыльцу и упавшие листочки, когда услышала голоса. Было трудно определить, откуда они исходят. Голос Даниеля я узнала сразу, но вот кому принадлежал второй? Голос незнакомца звучал слабее, Даниеля – более напористо. Я не могла разобрать предложений – только отдельные слова. Это больше походило на шумовой фон, интенсивность звучания которого то взлетала, то падала, вырванный фрагмент речевой мелодии. Пауза, и следом новый взрыв. На немецком, английском?