– Но это случилось давно, – добавила я. – Вероятно, тело пролежало там еще с войны. Полиция считает, что мальчик был немцем, потому что у него была нарукавная повязка.

– Белая повязка.

– И нацистская монета 1943 года в кармане.

– О чем это вы там толкуете? – вмешался Даниель.

– Прости, как-то само вырвалось. Когда он заговорил о туннелях…

– О, боже! – Даниель взмахнул рукой, так что костяшки его пальцев стукнули о каменную стену. Он выругался. У меня возникло ощущение, что он хотел ударить меня, ведь не этого же старика? Я стояла между ними, как стена.

– Не в войну, – замотал головой Ян Кахуда. – Это случилось позже. Их только после войны заставили носить повязки, чтобы всем было видно, кто немец, а кто нет.

– Ты можешь попросить его держать рот на замке и не трепаться в городе о том, что он здесь видел? – спросил Даниель, и я сделала, как он хотел, только, разумеется, другими словами. Сказала, что полиция не желает, чтобы о происшествии слишком много говорили. Я не смогла объяснить почему, я и сама этого не понимала.

– Думаю, мне пора идти, – сказал Ян Кахуда. – Не стану больше вас беспокоить.

Он медленно, пошатываясь, поднялся вверх по лестнице, и вскоре мы услышали, как хлопнула тяжелая деревянная дверь наверху.

– Зачем надо было на него так набрасываться? – сказала я Даниелю, когда мы остались одни. – Теперь он вообще побоится сюда приходить.

– Вот и славно. Я не собираюсь все время рыскать по дому и проверять, заперты ли двери. Это была не моя идея нанять восьмидесятилетнего старика. Он едва на ногах держится. Легко мог упасть, и что бы тогда было? Забыла, мы теперь несем ответственность, и, если что-то случится, меня первого привлекут к ответу.

Конец ознакомительного фрагмента.