Тут каждый – упавшее семя.

Отчизне и в смерти верны!

Упали стада все и семьи,

что знали так много добра.

Остывшие печки и сени

средь злата, богатств сентября.

Коровы с телятами в пузах,

коровы с телками сплелись,

и замерли вженские грузы

и те, что уже родились.

Искринки потухли с игрою,

дотлели поля и сучки,

а рядом с текущей рекою

кровинки пробили ручьи.

Я рядом с убитым развалом,

наземной волной немогил.

В предшкольном, кудрявом начале

я голову в грязь уложил.

С ужасной и алчущей злостью

разломлена каждая кость,

что можно привзять меня горстью.

Ах, где же господняя горсть?

Самовнушения

"Отнимись у людей! Изымись из толпы!

Избегай ход таранов дурных, что в бою,

имеющих наглость и смелость долбить

два уха и лоб, и грудную броню!

Отрекись от скоплений, сплетений глумных,

посмей возыметь свой правдивейший путь!

Беги от предателей, шлюх и чумных,

что в ум добавляют пороки и муть!

Несись от больных и печальных, воров,

заразных и жутких, и липких до язв;

от горе-семьи и нарядных оков,

что гнут и калечат под маскою ласк!

Откажи всем вопросам, приказам, судьбе!

Плыви, хоть порой одноруко гребя!"

– Шепчу и кричу от рожденья себе,

чтоб дух сохранить для родного себя…

Амазонка

Ты так непохожа на дам и девиц.

Опять покоряешь поэта, о, муза!

Тебе не страшны нападения львиц,

враги и друзья, их слова и союзы.

Под силу любые сражения, груз,

удары от левых, центральных и правых.

Во мне будоражишь оттенки всех чувств,

какие сливаются в море и лаву.

И я салютую при виде твоём.

Вулканы и гейзеры рушат все скрепы.

И всё пробуждённое ярко поёт,

стихи разрывают подкожные цепи.

Ты можешь медведя умело раздеть

и сбить кирпичом лебединую стаю…

От этой тебя не могу я не млеть!

От сил и умений, и смелостей таю.

В тебе наблюдаю энергию Ра

и чую всю мощь, естество очень зорко!

Высокая, властная, будто гора.

Возьми же меня, о, моя амазонка!!

Актриса обнажённого театра

Ванильный амбре и распущенный волос,

малиновый шёпот, кулон на цепях,

невинные, добрые глазки, как лотос,

меня приютили тут, возле себя.

Прильнув теплотой миротворно и тихо,

во мне угасила тревоги и грусть.

Беспечно отдался под юное иго,

под мягкость объятий, истории уст.

Я сбросил броню у диванов роскошных,

совсем распахнулся душой крепостной.

Из радостей мира, какие возможны,

в дыму вдохновляюсь милашкой ночной.

Я пьян и блаженен под алым навесом.

К ней искренней плотью и взором тянусь.

И с этой, давно уж знакомой, принцессой

развратно и чувственно жизнью горжусь!