Я знала, что надо срочно очистить его раны, но все же боялась притронуться к ним. Такого жуткого зрелища я и представить себе не могла. Размотав тряпье цыган, я обнаружила на предплечье человека открытую рану, очевидно, от меча. Его кожаный жакет-броня тоже был обагрен кровью. Кое-где она хлюпала и под одеждой. Вдобавок к этому, рядом в двух местах виднелись раны, словно маленькие глубокие ямы.

– Это… это от стрел? – не поверила я глазам.

– Да, леди, – закивал слуга, притоптывая от нетерпения, – я их сам вытаскивал после боя.

– Нет, нельзя! Так он больше крови потерял!

– Так я же золой из костра потом засыпал.

– Что Вы засыпали?

– Раны господина Хэдли. И крови стало меньше идти…

У меня не было слов. Думаю, оруженосец это понял по моим круглым глазам. Меня особенно беспокоила рана мужчины слева на груди, было ясно – метили в сердце. Под коркой уже запекшейся крови виднелись крупицы земли, которые следовало как можно скорее вычистить. Господи, и это в теле живого человека!

Смотря на такие раны, я сама ощущала физическую боль. С окаменевшим лицом я начала отмачивать его затвердевшую кровь возле ран, перемешанную с грязью. Как говорится, глаза боятся, а руки делают. Я опасалась, что человек придет в себя и почувствует все болезненные манипуляции, поскольку ни капли обезболивающего ему еще не дали. Но нет, в сознание он так и не пришел. Повезло. И ему, и мне.

Я старалась делать все максимально быстро и четко, а за недостатком инструментов вскоре стала промывать и очищать его раны не только тканью, но и голыми руками. Это было одним из страшнейших кошмаров моей жизни. Лишь одна из девушек решилась помогать мне, чуть не со слезами уверяя, что будет нам наказание.

Но тут причитания послушницы прекратились – появилась настоятельница монастыря и несколько пожилых монахинь. В гробовом молчании она смерила меня взглядом, перед которым, наверное, отступили бы даже противники на поле боя. Но тогда я была уверена, что поступаю правильно, поэтому ее мнение меня не волновало. Настоятельница велела монахиням сменить и подогреть воду, подать еще чистой ткани для раненого и начать готовить лечебные отвары из трав. Затем она взяла огромные ножницы, обошла рыцаря с другой стороны и помогла освободить раненного от одежды до пояса.

Оруженосец, отказавшись от помощи женщин, сам перевязал свои раны, которые, по его словам, вовсе не угрожали жизни.

После того, как мы вместе с настоятельницей наложили швы раненому с разных сторон, она крепко взяла меня за руку и отвела в сторону.

Она строжайшим образом отчитала меня за то, что я открыла ворота вооруженным незнакомцам, чем подвергла опасности беззащитных женщин монастыря. Я слышала в ее неровном голосе не только гнев, но и тревогу за всех нас. Мать-настоятельница была права. И я признала, что с моей стороны это был огромный риск, поскольку я даже не подумала, что все это могло быть подстроено со злым умыслом! Наказания за своенравие и непослушание от настоятельницы не последовало, и, к моему удивлению, позже меня всего-то отослали в келью читать молитвы о смирении.

Затем настоятельница велела пожилым монахиням наложить целебные мази и приготовить чистую постель раненому в нежилой части монастыря. Его слуга должен был оставаться в доме охранника, а навещать своего господина ему разрешалось только в сопровождении самой старой монахини и сторожа-калеки, поскольку седой оруженосец все же оставался мужчиной в женском монастыре. Всем остальным было сказано заняться своими прежними делами – а, значит, и я должна была уйти.

В тот день и ту ночь, наполненную неспокойными снами, я и не вспомнила о фресках, из-за которых находилась в монастыре. А на следующее утро проснулась с единственной мыслью – жив ли раненый?

Спустя час своих беспрестанных раздумий я решилась пойти против правил, пусть даже за такое мне предполагался «карцер» в монастыре.

Оруженосец рыцаря одиноко сидел на земле у входа в дальнее крыло монастыря и полировал лезвие хозяйского меча. Он не ожидал меня увидеть и, буквально, подскочил на одной ноге, поскольку вторая была сплошь перебинтована и с трудом сгибалась:

– Госпожа?! Неужели Вас отпустила сюда мать-настоятельница?

– Добрый день. Конечно нет, я пришла только на минутку. И по секрету, сами понимаете, – ответила я.

И он с любопытством взглянул на виляющую между кустов виноградника тропинку, по которой я добралась сюда.

– Вы пришли справиться о здоровье моего господина?

Я кивнула, и слуга немного обиженно добавил:

– Вы – единственный человек, кого здесь это интересует. Барону промыли раны настоем белладонны и зверобоя. Вчера днем у него спал жар, однако, к вечеру появился снова и держался всю ночь, как не пытались сбить.

– Состояние больного всегда ухудшается к ночи, – грустно кивнула я, – он уже приходил в сознание?

– Если мой господин и открывал глаза, то мне об этом не известно. Ваши монахини не слишком-то разговорчивы со мной.

– Сэр, это ведь женский монастырь, многие не видят мужчин годами, и, неудивительно, что они стесняются Вас. Какого еще отношения здесь можно ожидать?

На что он, подумав, прищурился:

– Но Вы же спокойно разговариваете со мной, леди.

Тогда я поняла, что вышла за пределы своей роли тихой послушницы.

До оруженосца вдруг дошло, что он не знает, как ко мне обращаться, и решил срочно исправить ошибку. Он сказал, что его зовут Джек Глот, и что он является оруженосцем молодого Оливера Хэдли, барона и северного тана, который владеет укрепленным замком и прекрасными землями в Англии. Похоже, седой слуга гордился высоким положением своего господина.