Не могу сказать, что полностью понимаю эту пьесу. Похоже, Барассини играет Владимира Набокова, но, видимо, по юридическим причинам здесь его называют Адамом Никельсом Джакоби, и вдобавок к тому, что он лепидоптеролог-любитель, он еще и гей-ковбой на родео / бродвейский актер, влюбленный в слепого адвоката по гражданским правам / бывшего космического малыша, исполненного Кастором Коллинзом. В их совместных сценах действительно чувствуется напряжение, и они играют как симулированный, так и настоящий сексуальный акт. Меня бежит смысл применения как реального, так и притворного секса, но, должен признаться, и тот и другой — услада для глаз. Впрочем, моя любимая сцена — и это гвоздь спектакля, — когда раскрывается задняя стена из коконов и выпускает на публику «вылупившихся» бабочек, словно заявляя: «Важно быть верным себе. Вы тоже можете стать чем-то прекрасным».

Я ловлю себя на том, что пружиню шаг, когда выхожу из театра и возвращаюсь обратно в пожар с сотнями выпущенных разноцветных бабочек за спиной, которые почти мгновенно вспыхивают и сгорают дотла.

Стая бабочек называется калейдоскопом.

Кто-то собирает сотни монет, которые рассыпал посреди 10-й авеню, стараясь не попасть под машины, под огонь, под орды людей. На нем белые джинсы, топ-сайдеры без носков. Футболка черная, с белым росчерком «Найки». Он красив, с татуировкой и с черными кудрявыми волосами. И я его не ненавижу. И я не осуждаю тщетность собирания сотен рассыпанных монет, пока вокруг горит мир. В конце концов, мир всегда горит. Мир горит всегда.

Он замечает, как я на него смотрю, бросает настороженный взгляд. Я не формулирую повод, чтобы ненавидеть его и за это. Я изменился.

Вот что я больше не думаю.

Я не думаю: «Почему у того младенца сережки?»

Я не думаю: «Эта красотка считает себя такой исключительной». Я не думаю, что она никогда меня не полюбит.

Я не думаю: «Вон бездушный бизнесмен».

Я не думаю: «Жиробас».

Я не думаю: «Тебе что, правда так нужна хипстерская шапка в такую жару?»

Я не думаю: «Эй, здесь тебе не парковка, приятель».

Я не думаю: «Как называется противоположность косолапости, потому что у того парня именно она? Утколапость?»

Я не думаю: «Блин, как смешно она бежит».

Я не думаю: «Господи, ей бы я зарылся лицом между ног».

Я не думаю: «Толстое быдло».

Я не думаю: «Стоит ли беспокоиться из-за того, что на меня идет черный пацан?»

Я не думаю: «Эй, придурок, очевидно же, что обслуживания мобильных уже нет».

Я не думаю: «У тебя слишком жирная задница для таких шортов».

Я не думаю: «Скучный, неинтересный человек».

Я не думаю: «Бандит».

Я не думаю: «Обязательно так афишировать свое лесбиянство идиотскими асимметричными прическами?»

Я не думаю: «Мудила, ну кто задвигает солнечные очки на затылок?»

Я не думаю: «Почему я тебе не нравлюсь?»

Я не думаю: «Почему я тебе не нравлюсь?»

Я не думаю: «Почему я тебе не нравлюсь?»

Я не думаю: «Мир был бы куда лучше, если бы люди не осуждали других».

Я не думаю, что тот, кто говорит «Иисус», всучивая мне флаер с Иисусом, жалкий.

Я беру флаер.

Я не думаю: «Смотрите, гей».

Я не думаю: «Слушайте, нет ничего плохого в том, чтобы быть геем, но обязательно это так афишировать?»

Я не думаю: «Почему хасидизм требует одеваться так немодно?»

Я не думаю: «Джинсы с фабричными дырками — это просто жалко».

Я не думаю: «Спасибо, я уж как-нибудь сам могу порвать себе джинсы».

Я не думаю, что та картина в витрине галереи совершенно любительская.

Я не думаю: «Дамочка, твоя подтяжка лица никого не обманет».

Я не думаю: «Ты тоже постареешь, пацан».

И не только потому, что уже не постареет.

Я не думаю: «Мне жалко сайентологов».

Я беру его флаер.

Я не думаю: «Надо специально стараться по-доброму смотреть на женщин в хиджабах, чтобы они не чувствовали себя неуютно».

Я не думаю: «То, что на тебе футболка с „Рамонс“, еще не делает тебя Рамоном, и, более того, сами „Рамонс“ не носили футболки с „Рамонс“. Ты был бы больше похож на Рамона, если бы надел футболку морпехов Соединенных Штатов».

Я не думаю: «На самом деле это не женщина».

Река горячая — как горячее джакузи — и воняет серой — как серная геенна огненная, — но я живой. Я пытаюсь пойти по воде. Пока перевожу дыхание, смотрю, как пламя все больше охватывает город. А потом начинается: горящий немецкий дог перепрыгивает ограду собачьей площадки, чтобы, видимо, потушить на себе огонь, но вместо этого занимается река. Так что скоро я горю и молю о пощаде. Мои вопли доходят до уровня какого-то тувинского горлового пения, но это не культурная апроприация, потому что я в огне, а тут уж каждый вертится как может.