Глава 38

Я пришел к выводу, что я смешон. Злоключения. Открытые люки. Или пожар, уничтоживший фильм Инго и мою жизнь. Но, возможно, самое ужасное — это мои мысли. Мои размышления глупы. Мои воспоминания нелепы. Мои идеи смехотворны. Я напыщенный клоун. При случае я могу это осознать. Случаются моменты ясности, и тогда я чувствую себя еще более униженным, потому что вижу себя со стороны, глазами других, но не могу себя контролировать. Жалкий, комичный ход мыслей продолжается, как если бы того требовал сценарий. Почти как если бы я сам был марионеткой на ниточках у некой внешней силы, по сценарию служащей поводом для шуток в некоем странном космическом шоу, которое смотрит непонятно кто. Но кто или что? И зачем? А еще — как? И когда?

Мое одиннадцатистраничное резюме листает новая эйчар.

— Господи боже, — говорит она. — Вы работали в огромном количестве мест.

— Да, — говорю я.

— Напыщенный преподаватель в крутом университете. Измученный менеджер в универмаге. Стоматолог в маленьком городе. Кинорежиссер. Нетерпеливый учитель игры на скрипке. Главный носильщик в ветхом курортном отеле в Кэтскиллсе. Портовый крючник. Временный работник в галантерейном магазине. Угодливый сотрудник лавки деликатесов. Надменный секретарь Жан-Люка Годара. Снисходительный банкир. Завистливый третьеразрядный кинокритик. Автор семидесяти малотиражных монографий. Развратный сотрудник прачечной… и список продолжается.

Я решил не упоминать в резюме о своем опыте работы в «Заппос».

— У вас так много опыта работы, мистер Розенберг, — говорит она.

— Микс.

— Вы жили полной жизнью, микс Розенберг.

— В чем я только себя не испробовал, верно.

— Что ж, скажу вам откровенно, обычно у наших соискателей не настолько пестрые резюме. Обычно это студенты, домохозяйки, актеры-неудачники et chetera.

— Не сомневаюсь, что справлюсь с любой работой.

— И я не сомневаюсь. Но квалификация у вас намного выше — боюсь, вы заскучаете.

— Не заскучаю. Мне никогда не бывает скучно. Скука — удел тупиц.

— Заскучаете. Я видела такое много раз. Моя работа, а также мое призвание — находить подходящую работу для подходящих людей. Поэтому я бы хотела предложить вам кое-что намного лучше.

— Но младший представитель отдела поддержки клиентов в «Шоп-боп» — это то, что мне нужно.

— Я хочу предложить вам должность в обувном отделе, микс Розенберг.

— Но…

— Это позиция руководителя с возможностью быстрого карьерного роста. И с вашим опытом работы… высокомерным шпрехшталмейстером и… важничающим дипломатом-карьеристом я вижу в вас человека, который умеет мыслить широко и прекрасно справится с работой в обувном отделе.

Я сижу в пустом кинозале и смотрю очередной фильм этого раздутого самохвала Чарли Кауфмана. Конкретно этот фильм с отвратительным названием «Аномализа» он срежиссировал в тандеме с малым по имени Дьюк Джонсон, поэтому я еще не теряю надежды, что увижу не очередную черную дыру кауфмановского креатива. Но стоит фильму начаться, и надежды как не бывало. О господи боже мой. Похоже, Кауфман своими подростковыми размышлениями о конформизме — или о чем там размышляет этот несмотрибельный бардак, который он называет фильмом? — решил навсегда испортить кукольную анимацию. Кауфман — не Уандерсон. И уж точно не Инго. Он даже не Арт Клоки[87].

После сеанса я скитаюсь по улицам, пытаясь сформулировать «посыл» этого фильма, и прихожу к выводу, что в нем замаскирована мольба Кауфмана к ближним, пожалуйста-пожалуйста, увидеть в простом человеке личность. Это была бы благородная мысль, не подавай ее Кауфман в таком очевидно превратном ключе, да еще и надменным тоном «знатока всего самого важного». До «простых» людей ему дела нет — и никогда не было, — он даже не пытался никогда увидеть в них глубоких личностей, кем они и являются. Кауфман — элитист в самом презренном смысле этого слова. Его снисходительность (и мизогиния! Чего там только нет!) — просто за гранью, и рискну предположить, что его модная дизайнерская обувь никогда не касалась мостовой, где ходит простой люд.

Я падаю в открытый люк. Но даже полностью вывалявшись в вонючем дерьме собратьев-манхэттенцев, я продолжаю свою обличительную речь. Кауфман, заключаю я, позер самого одиозного пошиба, любимец студентов в беретиках, которые в своей непросвещенности (а они, разумеется, настолько непросвещенные, что даже слова «непросвещенность» не знают! Ха!) верят, будто отстаивают нечто глубокое, оригинальное, «межжанровое».

Я пытаюсь подняться по перекладинам обратно на поверхность.

Ужели они вообще не читали пьесы Луиджи Пиранделло, итальянского драматурга-новатора, у которого Кауфман постоянно и бессовестно заимствует?

Мощная волна жидкой гнили, откуда ни возьмись, сбивает меня с лестницы и уносит дальше по течению. Я взываю о помощи и в ответ получаю полный рот нечистот. Довольно долго я бесплодно хватаюсь за все, что прикручено, а когда меня протаскивает метров пятьдесят, мне удается найти спасение в виде зарешеченной лампочки под потолком, где я и повисаю, пока коричневая жидкость не сходит на нет. Спрыгиваю на пол и иду назад к моей возлюбленной лестнице.

В этот раз я выбираюсь на поверхность и тут же вновь ловлю себя на мыслях о Кауфмане. Для меня он как кость в горле. Его инфантильные метабредни, почерпнутые не глядя из превратно понятых абсурдистских…