— Хайль, Гитлер, — раздается голос.

Я обшариваю огромное пространство глазами и наконец замечаю, как я понимаю, последнего клона Розенберга, сидящего за складным столиком и попивающего жидкий костный бульон. Кожа у него бледная, почти прозрачная. Может, из-за пожизненной нехватки солнечного света, может, из-за побочного эффекта клонирования. Возможно, из-за чего-то еще. Я не врач.

— Я Альфред Розенберг, — говорит он. — Прошу прощения за свою прозрачность.

— Да ничего, — говорю я. — Я Б. Розенберг.

— Я не еврей, — говорим мы хором.

Смеряем друг друга подозрительными взглядами.

— Чем могу помочь? — наконец спрашивает он.

— Я пока просто смотрю, — отвечаю я.

— Ладно, — говорит он. — Не торопитесь. Флаг на зубочистке не для продажи. Это семейная реликвия.

Я киваю и брожу рядом, зримо сцепив руки за спиной, чтобы он не решил, будто я задумал магазинную кражу.

Задерживаюсь изучить один из аппаратов для клонирования.

— Хотите своего клона? — спрашивает он. — Могу устроить. Главное, чтобы вы не были евреем.

— Я уже сказал, что не еврей.

— Надо было спросить. Как не спросить.

— Ну, я не еврей.

— Хорошо. Тогда что, клона?

— А сколько это займет?

— Могу подогнать свеженького максимум через неделю.

— Он будет младенцем, правильно? В смысле придется его растить, правильно?

— Кому-то придется. Мы же не бессердечные.

— Ну, а вы сами можете? Тогда, может, я бы забрал его лет, скажем, через десяток?

— Могу, конечно. Я тут сижу без дела.

— Только нациста мне не надо.

— А. Вы же вроде сказали, что не еврей.

— Не еврей. Но я против всех форм геноцида.

— А. Хм. Ладно. Это ничего. Хм-м. Дайте подумать… Ладно, ну а кто вам тогда нужен?

— Режиссер.

— Рифеншталь?

— Нет. Без нацистов.

— Годар пойдет? Собственно, это все варианты.

— Да. Годар — нормально. Я его главный фанат.

— Отлично.

— Сколько с меня?

— В текущей апокалиптической экономике мне нет нужды в деньгах. Можете заплатить клоном. Я выращу двух вас. Одного для вас, одного для себя.

— Значит, режиссера и нациста?

— Да.

— Справедливо, — говорю я по размышлении.

Я же, в конце концов, не мировой жандарм.

Он протягивает руку. Я хочу ее пожать, но он валит меня на землю, сует в рот ватную палочку и берет мазок.

— Очевидно же, что незачем было брать образец ДНК силой, — говорю я.

— Задним умом все крепки, — говорит он. — До встречи.

Дальше я оказываюсь в величественных хоромах кинозвезды Мэндрю Мэнвилла (ранее Шерилд Рэй Пэрретт-Джаниор), и ко мне подлетают (на реактивных ранцах) двое его слуг — Мадд и Моллой. Они уже древние старики — как минимум такие же, как Инго в нашу первую встречу.

— Мы тебя ожидали, — говорит, паря передо мной, тощий и усатый, которого я принимаю за Моллоя. — Я Мадд, — добавляет он.

— Я принял тебя за Моллоя, — отвечаю я.

— Бывает, — говорит второй, тоже тощий и усатый — если следовать логике, видимо, Моллой.

— Я, видимо, Моллой, — говорит он. — Я не выбирал быть Моллоем, но, видимо, я — это он, такие уж мне сдали карты, и, как каждый из нас, я должен играть с картами, что мне сдали.

Я улыбаюсь, потому что не представляю, какое выражение лица будет уместно.

Оказывается, выбираю я неправильно, потому что Моллой приземляется, бросается на меня и пытается мазнуть изнутри по щеке ватной палочкой.

Мадд и Моллой в маразме, подозреваю я. Они предлагают мне чай, потом тут же опять предлагают чай. Я говорю «да, пожалуйста», а они приносят баклажан с торчащей соломинкой.

— Баклажан на французском — aubergine, — говорю я.

— Бу бу бу бу бу бу бу бу буб бу, — говорит Моллой, кажется, передразнивая меня.

Оба улетают, и я вспоминаю мультяшных спутников своего детства — Гегеля и Шлегеля. Они тоже летали. И в каком-то смысле были комедийным дуэтом. В голову приходит, что я половина комедийного дуэта. Только в моем случае — недобровольно, и не знаю, кто мой напарник. Вселенная? Сейчас я идеальный шут — то есть самодовольный идиот, — и мне это совсем не нравится. Почему я не могу стать сухарем? Я завидую преображению Моллоя. Но Моллой, понятно, существует в мире вымысла — единственном месте, где преображение возможно и даже необходимо, ведь нашему виду нужна надежда, арки персонажей. Нам нужно верить, что и это пройдет.