— А мужчины пользуются первым, PR-9? — спрашиваю я.

— PF-9. Еще как.

— Ладно, беру его.

— Отлично. Кобура нужна? Я бы рекомендовал.

— Наверное, да.

— Отлично.

Он достает из сумки ярко-розовую кобуру.

— Отличный товар, приятель. Внешний слой из экокожи, так что, не знаю, веган ты, вегетарианец или кто, но это переработанная кожа, можешь носить с чистой совестью. Животные не пострадали. А вот внутри — замша для сохранения покрытия пистолета. Насколько знаю, не экозамша, но на это стоит закрыть глаза. К тому ж всю эту хреномать обработали против пота. Пассивное удержание. Дамам реально нравится.

— А у вас есть черная или… такого армейского зеленоватого цвета?

— Хаки.

— Что?

— Цвет «хаки» называется.

— А. Да. Он.

— Нет, простите, сэр. Это все, что у меня пока есть. Есть в блестках, если хотите.

Он называет меня «сэр». Я беру розовую кобуру. Но он сказал, что она нравится дамам. И сказал «хреномать». Но зато назвал меня «приятелем». В общем, на самом деле «женственность» розового цвета — только культурный конструкт. В действительности же до рубежа двадцатого века розовый считался цветом мальчиков, а девочкам отводился голубой. И в любом случае, как нам всем теперь известно, гендер — не бинарный. Определенно, у меня есть черты характера, которые большинство сочло бы женственными, и меня это не смущает, я этим даже горжусь. Сейчас все могут, не смущаясь, демонстрировать полный диапазон характеристик, но во времена моей юности, чтобы, так сказать, усидеть на обоих стульях, требовалась смелость гендерного бунтаря (и справка от трех врачей). И я таки усидел.

Я смотрю, как безбородый я уходит с чем-то странно выпирающим под камвольным блейзером. Следую за ним, стараюсь держаться на безопасном расстоянии и сохранять между нами щит из прохожих. В Зримом солнце светит прямо на нас. В сумрачном Незримом неприметность давалась сама собой, хоть я и был великаном, но здесь приходится оставаться бдительным, хоть я и невеликан. Внезапно безбородый я проваливается в открытый люк, что напоминает: незаметность от безбородого меня — не единственная опасность в Зримом. Здесь есть еще и Творец — Тот, Кто Зрит, Но Остается Незримым. Кто Знает, Что Я Думаю. Нужно поговорить с третьим мной так, чтобы меня не узнали ни он, ни творец. Я хватаю швабру из бесхозного ведра уборщика, отворачиваю насадку и пришлепываю на голову, будто парик. Самодельный, но, уверен, свое дело он делает, потому что, когда Б3 вылезает из канализации, он не узнаёт меня (себя). Впрочем, выглядит он встревоженным и, кажется, теребит то, что выпирает из-под блейзера. От швабры несет плесенью и чистящим средством.

— Простите, что вас беспокою, — говорю я.

— Что? Что? — тараторит он с широко распахнутыми глазами. — У меня нет денег, если вы об этом!

— Я просто хотел задать вопрос.

В глаза и рот капает аммонизированная вода; я сплевываю.

— Что? Что вам нужно? — говорит он.

— Просто было интересно, о чем вы думали сразу перед тем, как упали в люк.

— Тон-к.

— Что?

— Тон-к.

Да, конечно же, он прав. Я это знаю. Научился. Как же тогда я забыл? Очевидно же, что это неправильно. Полагаю, из-за того, что задумался о своем любимом Жан-Люке Годаре… Но все же я идиот.

— Я идиот! — кричу я. — Какой я идиот!

— Зачем вам знать, о чем я думал? — кричит он, отшатываясь.

— Я провожу опрос! — кричу я, соображая на лету.

— Для кого?

Он успокаивается.

— Конгресс расового равенства, — отвечаю я, хорошо зная его политические склонности.

— А. Ладно, — говорит он.

Я убираю прядки швабры за ухо и… Стоп, его это привлекло? Возбудило? Что я играю с «волосами»? На кратчайший миг чувствую себя красавцем. По спине сбегает вода со швабры.

— Я теоретик кино, — говорит он. — Когда я упал, я думал об оружии — по причинам, которые не касаются ни вас, ни кого-либо еще. И в мыслях промелькнула сцена из омерзительного недофильма «Звериная натура» от омерзительного недосценариста Чарли Кауфмана. Там в сцене с Питером Динклейджем — блестящим, но тогда еще малоизвестным актером, который при этом маленький человек…

— А они предпочитают, чтобы их называли именно так, — договариваем мы оба.

— Именно, — соглашаемся мы оба.

— Во всяком случае, — продолжает он, — в одной сцене Питер Динклейдж держит пистолет, и мне очевидно, что Кауфман ничего не знает об оружии, сам его, скорее всего, в глаза не видел, и…

Как гром среди ясного неба, потерявший управление велосипед курьера задевает бордюр передним колесом, вверх тормашками врезается прямиком в эрзац-меня и отправляет его в полет дальше по улице, где тот со звуком вжух проваливается в очередной открытый люк. Тон-к.

Мои подозрения подтвердились, но это обоюдоострое лезвие. Я рад, что нелепости моего существования есть логическое объяснение. Но ужасающая реальность в том, что я нахожусь под властью третьесортного писателя, который, несомненно, презирает меня не меньше, чем я его, — скорее всего, потому, что я раскусил его жалкие потуги в сценаристике. Именно у него все козыри в непродуманном, иррациональном мире, где я оказался несправедливо заточен. Единственный плюс — меня, очевидно, заменила робот/клон-версия меня, и теперь я свободен от мизантропического ока Кауфмана. Ужасный минус — для выживания в этом Зримом мире необходимо оставаться незримым. Пожалуй, можно бы найти дорогу обратно в Незримое, но, если честно, там еще хуже. Расплывчатый мир полузабытых идей и темных безликих людей. Мир без света, не считая проливающегося отсюда тусклого свечения. Нет, ключ к спасению — оставаться здесь и жить на заднем фоне, в толпе, ничем не выделяться. Пусть все внимание обрушится на Б3. Он займет монстра, пока не закончится этот кошмар, то есть моя жизнь. Возможно, есть и другой выход, но подозреваю, что нет. Нельзя победить бога. Я как можно скорее найду маскировку получше и почище и обязательно сделаю это втайне. Возможно, получится отыскать какое-нибудь подпольное сообщество создателей фальшивых документов. Возможно, найдутся хирурги, которые за деньги сделают так, что меня родной бог не узнает. Не может быть, что я единственный, кто хочет скрыться от этого бездарного чудовища. Как минимум есть еще и зрители.

Теперь я падаю в тон-к. Темно.

— Ты здесь? — шепчу я.

— Да, — говорит Б3.

— Я так понимаю, ты видел фильм Инго Катберта?

— Конечно. Я хранитель памяти о нем. Это знают все.

— И фильм все еще о Юных Искательницах Приключений?

— Позволь процитировать самого мастера по его дневникам, которые заложены в мою эйдетическую память.

— Прошу, — говорю я.

Не собираюсь сейчас ввязываться в спор об эйдетической памяти. Здесь слишком мокро.