И я перехватываю чертов арбуз - пускать в квартиру Ковалевского совершенно не хочется – опускаю рядом с комодом, беру куртку и спешу на выход.

Ковалевский ничего такого мне не сделал, у него приятное и открытое лицо, каштановые волосы и карие глаза. Он почти всегда улыбается, старается быть джентльменом. Но… Но собственный опыт заставляет меня относиться к мужику настороженно. Это не страх, не опасность, просто… настороженность, та самая «неуютность». Ковалевского такое отношение с моей стороны явно ставит в тупик.

Ну да и черт с ним. В конце концов, Глеб прав – мне надо всего лишь вытащить немного той дряни, что находится сейчас в теле Карины и отдать мужику. На этом все. Мое вынужденное пребывание рядом с ним закончится.

– Расскажи мне, что случилось, - звучит в слишком светлой, бесшумной кабине лифта, пока мы спускаемся вниз. Звучит примерно так же, как «вы хотите поговорить об этом?». Ковалевский явно путает меня с кем-то. С кем-то более болтливым и менее осторожным. С инфантилочкой в беде.

– Я верю в Доронина и его способность складывать звуки в слова, а слова в предложения, - отвечаю, не сводя взгляда с табло, на котором мигают цифры этажей. Тетрисные цифры из пиксельных голубых квадратов. Кабина достаточно просторная, чтобы не усугублять мою неприязнь к этому мужчине. Но недостаточно просторная, чтобы я могла выдохнуть и поймать, ускользнувшее несколько минут назад чувство расслабленности.

Ковалевский шуршит одеждой, дышит, пахнет. У него приятный парфюм: что-то ненавязчивое, мягкое… Табачные и древесные нотки, возможно, кожа.

Он весь такой… Как уютный, плюшевый медведь. Участливый, заботливый, слишком опекающий.

– Убери колючки, Эли. Доронин толком ничего не рассказал, сорвал меня с другого задания, выдал только, что дело срочное.

– С другого задания?

Я хмурюсь, прикидывая возможные варианты. Силовиков у смотрителей в отделе не так много, сотня наберется с трудом. Де юре, как и остальные оперативники состоят в контроле, де факто… Хрен там было. В основном, Ковалевский и его братия ловят сбежавшие души, помогают в поисках потерянных или находящихся в труднодоступных местах, подчищают за новенькими или разбираются с бесами. Работают только в сцепке с собирателями, так какого…

– Лиз кажется, что за ней кто-то следит, - спокойно пожимает Ковалевский плечами, перестав сверлить меня взглядом, обрывая мысль. – Мы наблюдаем.

Мерцает на экране единица, робот сообщает, что мы приехали на первый, и двери открываются, выпуская меня в холл. Я нетерпеливо, слишком торопливо выскакиваю наружу, поворачиваюсь лицом к мужчине.

Вспоминаю скупые ответы в чате, которые успела просмотреть пока собиралась. Лизка не отписалась.

– Давно? – спрашиваю, всматриваюсь в спокойные глаза. Не знаю, зачем хочу это знать, но вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю задуматься о причинах. Ковалевский выходит из лифта, приближается, и мне приходится пятиться от него, в ожидании ответа.

– Около недели, может, чуть больше, - голос у Михаила мягкий, такой же мягкий, как и его лицо, парфюм, движения и шаги.

Кому могла понадобиться Нифедова? Она не самый сильный собиратель, забирает в основном стариков из хосписов, подрабатывает иногда флористом, на рожон никогда не лезет, йогой занимается, дворовых котов подкармливает, бабулек через дорогу переводит. Так что…

– Эли!

Нога соскальзывает и летит в пустоту, заставляя прогнуться в спине, на предплечье сжимаются жесткие пальцы. Рывок и меня впечатывает в Ковалевского, широкая, горячая ладонь ложится сзади на поясницу. Михаил разворачивает меня в сторону. Лицо спокойное, но руки не убирает, пальцы не разжимает, смотрит мне в глаза.

Блеск, Громова.

– Спасибо, - я осторожно высвобождаюсь, отступаю и делаю шаг с чертовой ступеньки.

– Не за что, - раздается из-за спины.

Теперь мне чуть более ясна моя реакция на этого мужчину, и его реакция на меня. Собиратель… я читаю прикосновения.

Но тем не менее, на меня нападает непривычное оцепенение. Скованные движения. Я закусываю нижнюю губу, продолжая спускаться. До боли, почти до крови, чтобы прийти в себя, вынуждаю сама себя расслабиться.

– И как успехи? – спрашиваю, кода мы уже на улице, идем к машине. Мой тон не изменился, двигаться теперь легче. На улице тоже все по-прежнему: все та же осень, все та же сырость, все те же лысые верхушки деревьев и ветер.

У Ковалевского огромный черный монстр. Такой же надежный, как и он сам. Блестит в свете фонарей, демонстрирует то, что считает нужным показать его хозяин, двигатель уже работает, светят лазерные фары.

Мне не хочется лезть в этот сейф на колесах, но выхода нет, и я тяну за ручку.

– Пока никак, - отвечает, пристегивая ремень Ковалевский. – Мы ничего не заметили.

И снова это «мы». Хорошо, что Лиз осталась не одна. Вопрос не в моем к ней отношении, вопрос скорее в профессиональном этикете и чертовой дипломатии. Не хорошо бы получилось, если бы Глеб сорвал Ковалевского от Лиз, оставив ее одну, предпочтя меня ей. Очень нехорошо. Собиратели – злопамятные сволочи, все до одного. Я не исключение.