– Да что ж вы так нервничаете? Все же хорошо.

Федор Борисович сглатывает опускает взгляд в пол, замечает расстегнутую молнию и тут же суетливо вжикает замком, спасая меня от психологической травмы, себя – от позора.

Вот и чудненько.

– Вы?.. – тяну настойчиво.

– Не готов был умереть, - наконец-то находит дух слова.

– Бывает. Мало кто готов умирать, - киваю с пониманием, которого на самом деле не ощущаю. – А теперь как?

– И теперь не очень, - признается мужик. Признаваться ему не хочется, но и врать духи не могут, у них какой-то системный сбой на этот счет. Или что-то около…

– Жаль, но вам пора. Давайте начнем с того, на чем остановились, - я поднимаюсь на ноги, - видите ли вы свет? Может, туман? Может, слышите, как вас кто-то зовет или тянет?

– Не вижу. А… уходить обязательно? – немного грустно спрашивает Ермолаев.

– Обязательно. Поверьте, - киваю бодро, – там будет по-другому. Точно ничего не видите и не чувствуете?

– Нет, - в глазах дядьки светится надежда. Хрен тебе, у меня нет пометки на отель перед твоим именем.

А не видит он ничего и не чувствует потому что слабенький. Бывает.

Я беру со столика нож, концентрируюсь и прощупываю реальность, закрывая глаза. Не боюсь, что он снова попробует удрать. Из моей квартиры Ермолаеву не выбраться.

Где же… где…

Нашла!

Вот тут можно резать, потоки словно подсвечены, стали тонкими, стоило к ним прикоснуться, будто узнали хозяйскую руку. Хотя почему «будто», так и есть. Они узнали. Для собирателей грань – всего лишь бумажная ширма, даже не дверь. По крайней мере не тогда, когда надо отправить туда душу.

Я открываю глаза, и призрак шарахается от меня чуть ли не в другой конец комнаты. Верю, что видок знатный. Точнее знатно-стремный. 

Нож ложится в руку, росчерк, и посреди моей гостиной узкая брешь. Светится, пульсирует, как удары сердца, выталкивает длинные узкие щупальца и лучи. Гибкие, как виноградная лоза в Тоскане, теплые. Они льнут ко мне, ластятся, опутывают руки и ноги, обманчиво-ласковые, обманчиво-мягкие.

Ага. Словно это мой первый раз, словно меня еще можно развести на это вот все.

Я стряхиваю с рук прилипчивый свет, поднимаю взгляд на призрака.

– Давайте, Федор Борисович, вам пора, - протягиваю руку к мужику.

Он делает осторожный шаг, смотрит на меня расширившимися глазами, пристально, завороженно, слепо тянется к моей ладони, осторожно касается пальцев, невесомо.

– Что там? – произносит почти по слогам. Свет из бреши настолько яркий, что под его лучами дух почти растворяется, становится каплей белесой краски на воде.

– Не знаю, - отвечаю правду. Духи не врут мне, я не вру им, это честно. Я вообще не вру. И я не разу не была на той стороне, никогда не пересекала черту.

– Куда я попаду?

– Не знаю, - я обхватываю его пальцы крепче, на удивление они теплые. Уверена, что дядька вообще весь теплый, и почему-то это вызывает у меня улыбку, как и картинки его жизни, мелькающие перед глазами.

Детство, советская юность, студенчество, зрелость, кошмарные девяностые, где надо было выживать. Лица его семьи, лица его друзей, его собственное лицо в зеркалах и на фотографиях. Такое, как было несколько десятков лет назад и такое, как сейчас, со следами времени в глазах и в уголках губ. Время – беспощадно, но… Оно же и делает людей прекрасными и удивительными. Его жизнь…Такая большая, яркая, страшная и сказочная жизнь. Пятьдесят восемь лет в один миг. Пятьдесят восемь совершенно разных лет. Федор Борисович умел их ценить. Даже девяностые.

Ярче всего почему-то картинка… практики… наверное. Он, девчонки и мальчишки, костер, гитара, печеный картофель и бескрайнее звездное небо над головой. То небо умело еще совершать чудеса, под тем небом верилось, что жизнь – бесконечна, а мечты обязательно сбудутся. Он хотел себе Иж тогда, чтобы катать девчонок. Хотел джинсы и закончить университет как можно лучше, чтобы по распределению попасть… попасть… на север. Металлургия?

Странное желание.

Но у Ермолаева получилось.

Я сжимаю пальцы мужчины крепче и подталкиваю его к бреши, продолжая видеть всю его жизнь, продолжая смотреть. На дом, на детей, на свадьбу сына и развод старшей дочери, на жену, что все эти годы была с ним, на новенькую машину в гараже, что теперь осталась без хозяина. На его друзей.

Они будут его помнить. Им есть что вспомнить. Много всего, разного.

Его рука в моей истончается, становится все невесомее, а еще через несколько мгновений, может, минут, исчезает совсем, брешь закрывается. Схлопывается, втягивается сама в себя и растворяется в пустоте.

Я валюсь в кресло, тяжело дышу, на лбу испарина, а тело колотит.

Но на губах играет улыбка. Не хочу, чтобы она там была. Нет, не так, я не контролирую ее появление там, поэтому она широкая и какая-то судорожная.