Теперь все не так.

– Ты так смотришь, - его голос шершавый и колючий, как и его щетина, взгляд напряженный, а руки по-прежнему сжимают так, что каждый мой следующий выдох касается жестких губ.

– Думаю, о том, как сильно ты изменился, о силе твоих крыльев, о том, что мне жаль, что все… через задницу. Тогда и сейчас. О том, в какой ярости ты был, когда пал.

– Они забрали у меня последний свет, Эли, - драно выдыхает Шелкопряд. – Ярость – не то слово, - качает он головой и мерцает вместе со мной без предупреждения.

Через миг я снова у Зарецкого, сижу на столе в кухне, смотрю, как он разливает вино по бокалам, снова возвращается ко мне. Выражение лица непонятное, как будто ему слишком многое не дает покоя и он никак не может понять, с чего же начать.

Сегодня с утра я ощущала примерно то же.

– Теперь ты смотришь «так», - произношу тихо, делая глоток. Отмечаю цветочный аромат лишь краем сознания, слежу за Аароном. Он вклинивается между моих ног, притягивает к самому краю, сжимает пальцами мои запястья. В его действиях и движениях, длинных пальцах и сжатых губах страсть и желание лишь отголосок чего-то другого. И это другое одновременно пугает меня до чертиков и тянет магнитом, пузырьками шампанского лопается внутри.

– Трав… Ты приняла крещение? Раз ты здесь, раз стала собирателем, ты приняла крещение?

– В конечном итоге, - киваю. – За несколько часов до… до костра. Не думала, что это поможет или что-то исправит, - мой следующий глоток вина гораздо больше предыдущего. Вообще надраться так, чтобы ни о чем не думать, тянет сегодня с самого утра, - просто хотела, чтобы они ушли, чтобы оставили меня наконец-то в покое. И этот их пастырь…

Я передергиваю плечами, смотрю в окно, таращусь на темный лес.

– Эли? – ладони и пальцы Аарона поднимаются выше. От моих запястий к локтям и предплечьям, потом снова опускаются к запястьям. Эти поглаживания расслабляют и туманят разум лучше вина.

– Он все зудел и зудел, без остановки, без перерыва, приходил каждый день и читал свои молитвы, пока сраная инквизиция… делала то, что делала. Потрясающая выдержка была у мужика. Сейчас я даже готова ей восхититься. Восхититься им. Удивительный фанатик.

– Я тоже был фанатиком, - усмехается невесело Зарецкий.

– Нет, - я поворачиваюсь к нему так резко, что на глаза падают волосы и приходится их смахивать. Движение выходит каким-то нервным. – Солдатом, Аарон. Ты был солдатом. Приказы не обсуждаются и не подвергаются сомнению.

Меня удивляет то, что он все еще не понимает спустя столько лет, несмотря на все, через что прошел, несмотря на все, что с ним произошло.

– И поэтому пал, поэтому не пришел к тебе, когда нужен был больше всего, - он кривится, сжимает челюсти и прислоняется своим лбом к моему. В глазах боль. Зарецкий жрет себя. В нем это есть – привычка ковыряться в собственных ранах, растравливать, мучить. Повышенная ответственность – беспощадная сука. Аарон никак не может расслабиться, и я ему сейчас ни хрена не помогаю.

– Ты звала? Ждала? – хрипит он.

Вопрос оглушает и забирает весь воздух из легких. В горле и рту сухо. Мне очень хочется соврать. Мне надо ему соврать, поэтому…

– Нет.

Несколько мгновений между нами только дыхание.

– Врешь, - тянет он приглушенно, с едва слышным стоном. – Ты врешь, Эли.

Аарон отстраняется резко, запускает руки в собственные волосы, мечется по кухне, швыряет в стену бокал с вином, рычит зверем. Стекло звенит, разлетается по всей кухне. Дрожит вокруг воздух, болезненными толчками выплескивается, продирается наружу ад падшего. 

Черт!

Я не знаю, что делать, не понимаю, что ему сказать, нужно ли вообще что-то говорить. А потом с гулким краком меня накрывает осознание. Пугающее по своей сути до усрачки…

И хочется орать, потому что я не представляю, что будет, когда хозяин «Безнадеги» все вспомнит, если он сейчас реагирует так. Но чем больше я за ним наблюдаю, тем отчетливее понимаю, что мне нужно что-то сделать, что-то сказать, чтобы, когда он вспомнит, он действительно не отправился топить мир в крови, не сделал что-то, из-за чего возненавидит себя еще больше. Что угодно сделать или сказать. Но я не знаю, что…

А Зарецкий все еще мечется, взгляд болезненный, опять дрожат за спиной начавшие проявляться крылья. Он впечатывает кулаки в столешницу возле раковины, и по камню ползут трещины. Потом еще раз и еще. Снова.

Он бьет с одуряющей силой, с яростью. Не издает ни звука, просто бьет. Летят осколки в стороны, трещат и хрустят. Аарон дышит, как загнанный зверь, его ад все плотнее и плотнее с каждым следующим ударом, злость все больше.

По пальцам струится кровь, костяшки сбиты до мяса, на висках пот. Его кровь цвета черненого серебра, не как у человека. Удары сыплются градом.