А у меня снова гул и шум ревущей воды в голове, сдавливает виски и затылок, тошнота подкатывает к горлу.

Она отворачивает голову, то ли стараясь скрыть выражение своего лица, то ли не в силах смотреть на меня.

– Я вспомнила, как умерла, Аарон. И мне действительно нужно было уйти, чтобы принять эти воспоминания. Хоть что-то полезное от встречи с этой тварью.

– При чем здесь… оно? – чем больше она говорит, тем больше у меня вопросов, тем меньше мне хочется… слушать. Чую какое-то дерьмо. Очередное дерьмо размером с футбольное поле.

– Оно что-то сделало, что-то сдвинуло во мне, подтолкнуло пса, и я все вспомнила. Сэм пытался мне объяснить, как это работает, но я не особенно вникала. Знаешь, я думала, что схожу с ума.

– Почему?

– Потому что слышала голос. Голос, который говорил, что я его, что мне не убежать, что бесполезно прятаться, бороться, сопротивляться. Когда такое звучит в твоей башке, - она стучит указательным пальцем по виску, морщится, - невольно начинаешь думать о том, что поехал окончательно. Тем более когда давно пора, - добавляет безразлично. – С тобой все по-другому. Ты помнишь, но помнишь не то.

– Почему я должен помнить момент твоей смерти?

– Потому что я тот травник, Зарецкий. Потому что меня ты уговаривал покаяться и отречься. Ко мне ты приходил неделями и месяцами, когда еще был Десницей. Потому что Твой Бог меня простил! – последние слова Эли выплевывает мне в лицо.

А в моей башке так пусто, что аж звенит. Я слышу слова, но не понимаю их значения, они… нереальные, не могут пробиться к сознанию. Как история, которую рассказывает знакомый знакомого. Ты допускаешь, что рассказанное могло происходить, но пропустить через себя не можешь, потому что все услышанное не соотносится с твоей реальностью.

– Простил? – единственное, что я могу выдавить.

– Ты не помнишь, - качает она головой. – Ничего не помнишь.

– Эли?

– За мной пришли… Они пришли за мной, потому что ты привел их в мой дом, Аарон. И я не понимаю, правда не понимаю, - разводит руками. – За что? Что я тебе сделала, что сделала Ему? За что надо было меня прощать? За то, что собирала в лесу дикий мед? За то, что не смогла вылечить того бродягу? Или за то, что продавала травы на площади?

– Лис…

Она отворачивается, обхватывает себя руками, дрожит, голос звучит глухо, тихо. 

– Они обвинили меня в колдовстве, они держали меня две недели в каменном мешке, обрили, клеймили, требовали покаяться. Кто-то видел нас в ночь Самайна у реки, кто-то видел, как ты мерцал, тебя приняли за Сатану, Зарецкий. Меня за ведьму, отдавшуюся зверю. Меня сожгли на костре, Аарон. Через огонь Он даровал мне гребаное прощение! – Эли вздрагивает от своего же приглушенного рыка, и ее ад вспарывает бетон крыши, как будто это песок.

Я не понимаю, как оказываюсь на ногах возле Громовой. Обнимаю ее, притягиваю к себе, шепчу на ухо.

– Я правда не помню тебя, Лис. Я помню только травника, мужчину. Я помню, как смотрел на его костер, я помню, как он горел перед ратушей, перед толпой… Я…

– Знаю… Уже знаю, - вздыхает она, и волна дрожи бежит по замершему в моих руках телу. – Думаю, что ты помнишь не так, по Его воле, думаю, что, наверное, это правильно.

– Элисте…

– Меня звали Кемина, Аарон. И в первый раз ты пришел ко мне, когда я была у той гребаной реки. Ты ненавидел меня, Аарон. Ты ненавидел сам факт моего существования… И хотел. Возможно, сам не понимал. И я не понимала, - она съеживается, сутулится, крепче обхватывает себя руками, втягивает голову в плечи.
– Ты был красивым, упрямым и умным, ты был непонятным. И таким убежденным в своих словах, так яростно отстаивал свою веру. Ты спорил со мной до хрипоты.

– Я не ненавидел, я не понимал, почему… - я закрываю глаза, сглатываю, тормошу собственную память, очевидно, неправильную, но… - я пытался понять, почему Он направил меня к тебе, я хотел разобраться, я был зол… Он… Ты будила во мне все самое темное и страшное, все самое отвратительное, все то, с чем я должен был бороться, ты вытащила это из меня.

– Ты говорил, что я все равно приду к тебе, ты знал, чем все закончится, говорил, что я буду твоей, что у меня не получится от тебя сбежать. И, знаешь, ведь действительно не получилось, - Лис усмехается невесело, передергивает плечами.

– Что?

– Ты пришел ко мне однажды совсем другим. Пришел, как приходил до этого, Аарон. Все у той же реки, вот только… в тот раз ты не говорил о прощении, о Нем, о том, что я должна отречься. И злости в тебе не было. С этого все началось… А в ночь Самайна первый шаг сделала я. Сама поцеловала, сама…

– Тебя забрали….

– Через два дня, Зарецкий. Потом сожгли. И теперь я помню, как лизали тело языки пламени. Кусали за лодыжки, бедра, живот и руки. Я помню, как плавилась моя кожа, как ломало кости, как все натягивалось и рвалось. Я не уверена, от чего умерла: из-за боли, из-за того что задохнулась, или потому что сердце не выдержало. Но я уверена, что … Уверена, что этот костер… Он… прощал меня за любовь к тебе. Поэтому нас кто-то увидел, поэтому за мной пришли, поэтому я оказалась там, да? Скажи мне, Аарон, за любовь к тебе?