Именно поэтому, сталкиваясь с чем-то подобным во взрослой жизни, мы теряемся, несем всякую чушь, делаем только хуже. Или ничего не делаем, и это тоже хреново.

– Нет, - покачала головой Сэм. Она все еще не поднимала головы. – Тебя не боюсь. Не знаю, почему. Ты сильный, Макклин…

Я обнял девушку. Прижал к себе, провел ладонью по спине, вдоль лопаток. Первые несколько секунд. Несколько долгих, бесконечных секунд Саманта была натянута, как струна, мышцы окаменели, она даже чуть втянула голову в плечи, а потом шумно, рвано вдохнула и вцепилась в меня, прижимаясь крепче, комкая сзади футболку, натягивая ткань.

– Все будет хорошо, Сэм. Я поймаю его и заставлю пожалеть о каждом вдохе. Он на брюхе будет ползать. Я никому не позволю больше тебя тронуть, никому не позволю обидеть. И мне тоже очень не хватает тебя в «Берлоге», и Джеймсу. Новенькая официантка совсем ничего не умеет, совсем зеленая. Путает заказы и столики… - пожаловался зачем-то. – И смеется не так, как ты, и шутки у нее глупые.

Саманта еще раз шумно выдохнула.

– А еще я соскучился по твоим перепалкам с Тобиасом. И мне кажется, что он тоже по ним скучает.

Снова шумный выдох, потом всхлип, и Сэм заплакала.

Я растерялся окончательно, заткнулся. Волк внутри замер, такой же потерянный, как и я. А Саманта плакала, вздрагивали плечи, сильнее натягивалась ткань футболки, громче и громче становилось ее дыхание, руки, стискивающие одежду холоднее.

А я продолжал гладить ее по узкой спине, чувствуя всхлипы всем телом. Каждый долбанный всхлип. Как битое стекло в ладонях.

Не знаю, сколько мы так простояли, но в какой-то момент мне показалось, что я ощутил чей-то взгляд. Я поднял голову от макушки девушки и столкнулся глазами с Кристин.

Она стояла дальше, глубже и смотрела немного озадаченно, немного нахмурившись на нас двоих. На меня и на Саманту в моих руках.

И Крис была обнаженной, абсолютно голой. Пробивающиеся сквозь деревья лучи солнца окутали фигуру волчицы, витиеватые, узкие тени лежали на бедрах, высокой груди, длинной шее. Укрывали руки, будто паутиной, путались в распущенных, растрепанных волосах, касались нежной кожи. Пылинки танцевали вокруг нее. Фарфоровая кожа, сочная зелень листвы, тени, шершавая, темная кора деревьев, волосы, окрасившиеся под солнцем в золотой.

К ней хотелось подойти и увлечь на траву, подмять под себя, насладиться, вкусить. Она не была нереальной, не была идеальной, даже наоборот. Но она была мечтой. Самым горячим, пошлым желанием. Эротической фантазией, от которой сносило крышу.

Я пожирал ее взглядом, прожигал, смотрел и никак не мог прийти в себя, рассматривал жадно и нетерпеливо каждый участок тела, каждую деталь, которую только мог увидеть с такого расстояния.

А потом заглянул девушке в глаза.

Хэнсон словно очнулась, какое-то непонятное выражение мелькнуло у волчицы на лице. Она повернулась стремительно спиной, обернулась и скрылась в лесу. Сбежала. 

Улыбка растянула мои губы.

Не понравилось увиденное, малышка Хэнсон? Очень надеюсь, что да.

Маркус Джефферсон

– Марк, пойдем? – Крис остановилась у моего столика. – Я на сегодня закончила.

Она протягивала мне руку. Стояла и смотрела в ожидании. Это значит, что между нами мир? Или нет? И чего от нее хотел ублюдок Конард? Как долго они вместе были там? И почему в зал она вернулась не через кухню?

– Чего хотел от тебя Макклин? – спросил, поднимаясь на ноги. Первый из бесчисленных вопросов и далеко не самый главный. Я просто никак не мог понять, в каком она настроении.

– Чтобы я вышла дополнительно, - пробормотала Хэнсон, пробираясь к выходу. – И давай не будем о Макклине, ладно?

– Крис? – позвал я, останавливаясь. Ее ладонь в моей руке была холодной, волчица внутри почему-то нервничала.

– Что? – девушка неохотно обернулась, скользнула по мне взглядом, заправила свободной рукой за ухо прядь волос. Она не смотрела на меня, выглядела рассеянной и растерянной, почему-то мне показалось, что в ее собственных глазах стоят слезы.

Твою ж…

«Берлога» отвратительное место для подобных разговоров. Она вообще отвратительное место для любых разговоров.

– Поехали на наше место?
– улыбнулся вместо того, чтобы действительно сказать то, что собирался.

– Сегодня? – почему-то прошептала Хэнсон. Прошептала так тихо, что не будь я оборотнем наверняка бы не услышал. Ее взгляд стал каким-то странным, почти болезненным.

Мы остановились у выхода, мимо нас сновали посетители, официанты, гремела музыка, шипело пиво в бокалах, звенела посуда, кто-то громко смеялся за самым дальним от нас столиком, мягко струился приглушенный свет.