Ей было жаль их, жаль тот блеск, что словно вырвали из потемневших глаз, жаль вздувшиеся от предсмертного напряжения вены, и было не слишком важно, кто, почему и когда их сюда отправил — может, Бог Пустоши, а может, всё та же злополучная судьба. Вайесс смотрела, как мучаются те, кому уже не помочь, и из-за этого только стояла, не делая ни шагу из освещённого круга, пока они всё наползали, хватаясь за неё, как за лестницу наверх, протягивая руки к бьющему в широко раскрытые зрачки свету. В этом месте не было ничего, кроме них, так что ни тела, ни одежда не гнили — словно насмешка над самой жизнью, сбежавшей отсюда в мир яркости и наслаждения. Они по очереди вглядывались в её лицо, неловко поворачивая головы и там, где-то в глубине, словно улыбались такому живому и непривычному цвету радужки. В них не было злости или опасности, а в ней не было перед ними страха. Где-то в разуме всплыло ощущение дежавю, настолько далёкое, что казалось, это было ещё до Храма, нет, задолго до её рождения — чувство, связывающее её с этим местом и каждым из полулюдей — но оно пропало так же резко, как и появилось, почти не оставив воспоминания о секундном замешательстве.

Её выбросило наружу, как только последнее существо покинуло освещённый круг, и в глаза, отвыкшие от света, сразу ударила краснота заката, расходящаяся в стене отсветами и бликами по всей её поверхности. Вайесс, шатаясь, поднялась и снова провела рукой по посеревшей стенке — от плазмы не осталось и следа, теперь материал больше походил на кирпич, будто Стена специально запечатала вход в самые тёмные свои уголки. К горлу подкатил кашель, и она оперлась на что-то, выплёвывая комки заполнившей лёгкие жидкости, и с каждым разом в тело возвращалось всё больше усталости — организм отвергал всё извне, заставляя снова чувствовать привычную человеческую боль. Избавившись от плазмы, Вайесс поднялась и поковыляла вперёд, обеими руками опираясь на стены каверны. Где-то впереди зиял выход, и она сощурила глаза, чтобы присмотреться, но свет не давал рассмотреть детали, так что она просто продолжала идти. Бог ждал её, прислонившись боком к своему творению, сложив руки на груди и испуская знакомые красные молнии по всему периметру своего творения.

— Вернулась? — ей показалось, в его взгляде проскользнуло нечто, похожее на удивление. Вайесс в ответ смиренно улыбнулась. — Ты первая, кто вернулся.

— Так это тоже… — она вспомнила, как Он столкнул её вниз, но почему-то внутри не было ни капли злости, как раньше, только смирение, согласие со своей участью.

— Испытание?

Голова упала в песок раньше, чем Вайесс смогла что-либо сделать или даже сказать — глаза просто закатились наверх, тело обмякло, и она рухнула вниз, сбитая с ног усталостью и жаждой. В голове пронеслись воспоминания — бесконечное число её воспоминаний вперемешку с чьими-то другими, и уже невозможно было отделить одного от другого, всё смешалось в один клубок из разноцветных ниток, и каждая была событием, что-то значила, была чем-то важным для обладателя. Боль, очень много боли было в этом клубке, она рвалась наружу, рычала и кусала нитки, разрывая и так бессвязные сплетения. Вайесс поняла — это были их воспоминания, тех людей, что она видела внизу, их надежды, их ненависть к миру, их общее стремление наверх. Этот клубок из страха был сродни чему-то громадному, будто целому маленькому миру, сотканному из переживаний всего лишь пары сотен, но какая сила была в этом едином порыве, одном желании слиться и создать нечто новое и более совершенное. И поломанное, изрезанное, исхудавшее тело было вместилищем для этого порыва, её боль смешивалась с их болью, перешивала её под себя, скраивала с собственной силой воли и ощущением мира. Их боль стала её новым восприятием, которое не спрятать и не убрать, которое вьётся вокруг душащей теплотой летнего зноя и растекается невидимыми потоками.

Вайесс почувствовала, как опустившиеся руки касаются чего-то мягкого, как меховое одеяло растекается по пальцам, вбирая в себя всю скопившуюся немощь, как чьи-то руки опускают её и заворачивают в клубок из удобства, а по горлу пробегает горькая обжигающая ниточка чего-то бодрящего и спокойного одновременно — вроде чая или замешанного лекарства, судя по ударившему в нос запаху. Где-то совсем рядом стало светло, как будто в глаза ударило покрасневшее полуденное солнце. Треск костра навевал хорошие сны, и Вайесс отключилась окончательно, отдавшись странным мыслям о том, что все люди из подземелья, может быть, когда-то были настоящими.

Она сначала даже не поняла, где оказалась. Снаружи, за казавшимся из-за заспанных глаз слишком белым проёмом, гудела человеческая жизнь. Звучали голоса — далёкие и близкие, и хоть слов было не разобрать, это всё-таки была человеческая речь, и на секунду ей показалось, что она в Арденне, и что-то детское и полузабытое всплыло в этом странном выражении лица и поджатых губах. Столько звуков рядом с ней не было долгое, долгое время, и она подняла руки к ушам, чтобы прикрыть от слишком резко вписавшегося в её маленький мирок шума, но потом, подумав, опустила, и глубоко вдохнула полупрохладный утренний воздух, наполняя им застоявшиеся лёгкие. Эта лёгкость — она не чувствовала её с тех пор, как отдыхала последний раз, ей казалось, что слова «уют» она не услышит уже никогда, но это меховое одеяло было таким приятным, и его не хотелось отпускать до тех пор, пока глаза не привыкнут к свету, а тело — к температуре, но даже тогда, наверное, было бы лучше отоспаться ещё немного. Вайесс не знала, было ли это ещё одним испытанием Бога, но сейчас хотелось только прислушаться к желаниям тела и не отвлекаться больше ни на что, включая даже Его.

— Всё ещё хочешь учиться? — она совсем не заметила, как в дверном проёме появилась облокотившаяся на стенку фигура — Бог появился тут так, словно это был его дом, и ничей больше, словно всё, что стояло на проклятой земле — его дом. В ответ Вайесс только плотнее укуталась в мех, предпочтя не отвечать.

— Спрашиваю, потому что у тебя есть задатки, и я не собираюсь тратить их на то, что тебе не по душе.

Вайесс впервые обратила внимание на то, что несмотря на низкий, немного стариковский голос и седые пряди, Бог довольно молод для своего имени. Много кто, включая и её саму, представляли божество обычно как старика, опирающегося на палку или посох, ну или хотя бы чтобы было в таком существе что-то неправильное, несоответствующее нормам. Но сейчас перед ней был всего лишь человек, может, не внутри, но по виду — мужчина лет так тридцати, довольно статный, и даже, по меркам современной моды, красивый, с короткими тёмными волосами, спадающими до глаз, и редкой, неаккуратно обрезанной щетиной. С другой стороны, она сама выглядела гораздо хуже — впалая посеревшая кожа, синяки, складки на лбу — просто исхудавшая до костей оболочка.

— Чего так разглядываешь? — Бог ухмыльнулся и сел недалеко на лежащий ковёр, скрестив ноги. — Нравится образ?

— Образ? — слова давались гораздо лучше, и Вайесс села напротив, покраснев и завернувшись в одеяло как в плед.

— Ты же не думала, что я правда так выгляжу, — улыбнулся Бог, показывая на себя пальцем, — Пока нравится так. Поменяю, если захочется.

— А вы приветливее, чем кажетесь…

— Сейчас, подожди, — Бог порылся в кармане и достал узорчатую тонкую палочку, потом поднялся, вставил её в подсвечник и поднёс к верхушке большой палец. Палочка загорелась и чем-то задымила. — Вот так…

— Это благовония?

— Да, с эфирными маслами, — ответил Бог, продолжая что-то делать с подсвечником, — здесь такое очень любят. Мне тоже нравится, хотя я больше привык к запаху костра. Расслабляет?

— Ещё как… — аромат был и впрямь очень насыщенным, о таком в Арденне она не слышала, — А куда мы попали?

— Что… — Бог замялся, словно обдумывая что-то, и даже не видя его лица, Вайесс чувствовала это задумчивое, напряжённое выражение. — Что тебе рассказывали про отступников?