— Я не понимаю…

— Что вы знаете о капитане, Нанна? Помимо того, что он может помочь вашей матери.

— Вы и об этом в курсе?

Мужчина не отрицает — просто едва заметно пожимает плечами, будто говорит, что здесь нет таких секретов, о которых он бы не знал. И, возможно, у самого Альгира нет тайн от своего преданного слуги.

Что, если это какая-нибудь проверка? Могу ли я этому мужчине доверять? Одно неверное суждение или вывод — и у добросовестного Имрана есть повод донести до хозяина, что невеста у него ненадежная.

— Альгира назначил капитаном-регентом Таселау правитель Кидонии. Бывшего королевства Эронгары, — добавляю шепотом. — Альгир всегда славился своими целительскими талантами. У него множество знакомых лекарей, способных, по их словам, даже мертвого из могилы поднять. О том, что у капитана раньше были невесты, — я не знала. Матушка не посвящала меня в такие… тонкости.

Давлю смешок и несмело смотрю на Имрана, но он остается таким же серьезным.

— Вы не были удивлены тем, что капитан выбрал именно вас?

— Я…

— Внезапный акт доброй воли, от такого влиятельного человека, да еще так вовремя.

Я что-то лепечу, будто оправдываюсь, но на самом деле не знаю, что ответить вразумительного.

Матушка поставила меня перед фактом, который даже не обсуждался, и я приняла это, потому что болезнь развивалась, а брак с самым известным лекарем на всех двенадцати великих островах — путь к исцелению.

Я видела Альгира редко, когда он осчастливливал наше поместье своими визитами, и капитан — предельно обходительный, но при этом закрытый и отстраненный — не походил на человека, который женится на первой попавшейся девушке, но меня это совершенно не волновало.

Как не волновало и то, что он сделал предложение после первой же встречи, на приеме в честь дня рождения правителя Кидонии.

Вопрос Имрана ставит меня в тупик, и я почти слышу, как в голове начинают скрежетать шестеренки, разболтанные кошмаром.

— Альгир выбрал вас не случайно, вы — особенная женщина, Нанна. Волк отметил вас, — говорит мужчина, медленно отпивая из своей чашки. — И именно это подтолкнуло капитана действовать. Забрать вас, спрятать от проклятого принца и… лишить его возможности снять проклятье. Навсегда. Вы же понимаете, что я имею в виду?

Я невольно усмехаюсь и бросаю взгляд на дверь. Прикидываю, успею ли сорваться с места и сбежать. Вот только куда? В комнату? Рано или поздно придется из нее выйти и встретиться с реальностью, какой бы она ни была.

— Зачем вы мне все это рассказываете? Вы же, вроде как, Альгира вырастили. Разве не вы — его преданный слуга? И в огонь, и в воду — вот эта вот вся история?

— Я устал, — вдруг говорит Имран, и я понимаю: и правда устал. Невыносимо, тяжело, отчаянно вымотался, и все в нем — взгляд, движения, даже то, как он держит проклятую чашку с чаем, — кричит о бесконечной борьбе. Не с Альгиром, нет. С самим собой. — И увидев вас в коридоре, такую беззащитную, я не мог молчать. Я и так делал это слишком долго. Хотя, возможно… нет, я не смел говорить!

— Имран… Вы же осознаете, что ставите меня в двусмысленное положение и ваши слова остаются лишь словами? Если вы в самом деле наделены даром видеть суть вещей, то сможете с легкостью меня понять.

Цепляюсь за здравый смысл. Пытаюсь вести себя так, как и повел бы себя любой разумный человек: требую доказательств, которых не может быть, если Имрана просто подослали для проверки.

Но мужчина не отнекивается, не возражает и ничего не говорит, только смотрит так пронзительно, что хочется сорваться с места и бежать прочь, спрятаться в спальне и никогда не выходить.

— Разумеется, — Имран отставляет чашку в сторону. — И мне есть что вам показать.

Мне уже и не интересен замок, не интересны коридоры и переходы, лестницы и обитые деревом стены, безразличны портреты. Иду за Имраном, как привязанная, и смотрю только на его широкую спину. Вдруг обманет? Вдруг все это очередной мучительный сон? Может, стоило просто отмахнуться и вернуться в комнату, скрутиться клубочком под одеялом и думать-думать-думать, что происходящее мне лишь показалось и все совсем не так? Дождаться утра, первых рассветных лучей, которые всегда несут с собой облегчение, смывая ночные кошмары и даруя ясность ума.

Смогла бы я?

Смогла бы сделать вид, что все в полном порядке?

Нет. Слишком сильны напряжение, сомнения и страх. Невыносимо просто жить дальше под давлением бесконечных вопросов и дурных знамений.

Имран поворачивает влево и касается чего-то на стене. В сумраке коридора, разгоняемого только светом крохотной свечи в руке моего провожатого, мне удается разобрать, что это одна из деревянных панелей, но больше не вижу ничего. Впереди что-то скрипит и шуршит, недовольно стонет, будто своим вторжением мы разбудили древнего стража этих проходов.