(А может вкус-то быть иной?).

XLII

Но одевался он слегка небрежно.

Но в меру. Мера есть закон.

Но и за модой не следил прилежно,

Хоть сохранить старался тон:

Чтоб из толпы не выделяться,

Да на глаза не попадаться.

Но был, как все, он сыном века,

Пусть не считался он ни с чем,

Но нет наверно человека,

Что с миром тот порвал совсем.

Он не был ветреной Венерой 7

И обходился малой мерой:

Не убивал день напролет,

В надежде глупой – кто взглянет?

XLIII

Но не хотел, чтобы косые взгляды

Иль едко брошенный смешок,

Высмеивал его наряды,

Ходил кругом пустой слушок.

По пустякам его тревожил,

Пустые чувства, сплетни множил.

Он выяснять, вообще-то, не стремился,

Что думает вульгарный вкус.

Но делал так, пусть и над тем не бился,

Чтоб тот не делал тайно свой укус.

Но нас встречают по одежки,

Мы все идем по той дорожке,

Хоть по одежке провожая,

Дурному больше подражаем.

XLIV

Хотел о вкусах далее писать

И глупость мудро излагать,

Одно и то ж по-разному жевать,

Но болтовню пора кончать.

Вот только я ещё не описал

Квартиру, где он прозябал.

Но надоел уж мне презренный быт:

Хоть в нём живу, хоть я и плут,

Но грязью этой уж по горло сыт,

Мне жалко даже тратить труд.

Кровать, диван и колченогий шкаф,

Приемник рижский, марки ВЭФ,8

Два кресла сразу у окна, -

Так, скукота везде одна.

XLV

Ещё ковер, пусть не персидский,

Палас по полу весь в цветах;

Желудку нашему друг близкий 9

И полка книжек в головах.

Стол, стулья, яркий бра

И в этом роде вся мура.

Бумага валом на столе,

И книги с ними вперемежку,

Газет меж ними штуки две:

Все в беспорядке, как в насмешку.

Аркадий беспорядок не терпел,

Но, справится с ним, не умел.

Хоть комнату в порядке содержал,

Но на столе бардак держал.

XLVI

Конечно женской бы руки

Там не заметили бы вы,

Но холостятской дряни и тоски

Там тоже не было, увы.

Да не нашли ещё б вы много:

Ведь через то легла моя дорога.

Я не люблю холодные квартиры,

Ни мягкий свет и не гардины,

И даже бряцанье в ней лиры.

Я вижу прошлые картины:

Я вижу глазки в темноте

И помню ласки ото всех в тайне,

И нежных щёк чуть видный пух..

Но воздух холоден и сух.

XLVII

Теперь уж много изменилось

В душе моей усталой и немой,

Теперь мне даже и не снилось

Похмелье уж пирушки удалой.

Теперь, как старый инвалид,

Что на печи весь век сидит,

Взираю на дела людей

И ус мотаю в кольца тихо,

Уж стал теперь я тяжелей,

И не бросаюсь в дело лихо,

Боюсь я юности беспечной

Со страстью недозрелой, вечной.

Но, впрочем, даже я кипел

И часто первым быть хотел.

XLVIII

Теперь уж просто я вздыхаю,

Теперь покой один ценю,

Да эти байки сочиняю,

И для себя одно: бубню.

Люблю друзей кружек уютный

И разговор довольно смутный

О жизни нашей и делах,

И сплетни легкие с друзьями,

Ночник неяркий в головах,

И полумрак между огнями,

И шорох карточных тузов,

И шелест книжных в тишине листов,

И хохот дружеский орлов-

Занятие достойное богов!

LIX

Пускай ушёл я незаметно

Из круга вашего друзья,

Как знать, вы чаще беспредметно

Взгрустнете, помянув меня.

Быть может, вспомните проказы,

Быть может и родителей наказы,

Которые забыли в тот же час,

И речки берега крутые,

Где водку пили много раз,

Да пересуды те пустые.

Конечно в памяти я вашей

Пусть не поэт, но дружбе нашей