— С Васей что-то может случиться только после того, как что-то случится со мной. А тогда все ваши угрозы, Александр Евгеньевич, боюсь, окажутся невостребованными.

Слова… Слова. Страшные, ненужные. А за ними реальность. Еще более жуткая.

В командировку я уезжала с тяжелым сердцем. К тому же и команда подобралась «не фонтан». Перфильев все еще был в отгулах. Со мной отправили человека, с которым я до этого ни разу не работала. Админ же мне как раз был хорошо известен. Хороший парень, но большой любитель горячительного — порок весьма распространенный среди телевизионщиков, вынужденных более чем часто ездить в командировки. А что еще делать в гостинице незнакомого города долгими вечерами? Когда самолет уже вплотную приблизился к цели нашего путешествия, стало ясно, что не избежал сей пагубной привычки и Игорь, мой оператор…

К счастью, в аэропорту нас встречал армейский ГАЗик. Солдатик-водила, почему-то поглядывая на меня как на сливочное мороженное (Господи! Да я уж для него — бабка старая!), ловко разместил нас и нашу аппаратуру в своей громыхучей чудо-машине, и через полчаса мы уже въезжали на территорию части.

Нас ждали. Все вокруг блестело — деревья и газоны ухожены, окна в казармах вымыты, даже у бордюров вид был такой, будто их только вчера покрасили белой краской. Пока знакомилась с офицерами части, я нет-нет да возвращалась глазами к ее командиру. Он поздоровался с нами первым, и теперь стоял в сторонке, тоже изредка поглядывая на меня. Лицо его было настолько знакомым… Да, я встречала его раньше. Но когда и где?

Потом думать об этом стало некогда — размещение, обед, знакомство с частью, с самими мальчиками-воспитанниками, разговоры, и прочее, прочее, прочее… Снимать мы думали начать со следующего дня. Прямо с подъема и постепенно проследить весь день части, которая и стала домом для двадцати бывших беспризорников. После ужина, который мы разделили с офицерами и их женами, уже в курилке я наконец-то решилась.

— Я знаю вас. Но никак не могу вспомнить откуда. Да и имя… Полковник Станислав Аркадьевич Ильченко… Вы не поможете мне вспомнить?

— Если хотите, Мария Александровна. Для начала замените «полковник» на «младший лейтенант», а вместо Станислава Ивановича поставьте просто — Славик…

— Славик?.. Ильченко?

— Ну, вспомнилось?

— Да… — почти прошептала я.

Слава Ильченко появился в части моего отца почти одновременно с Никитой. Они вместе ушли в Афганистан и вместе вернулись. Вместе же пройдя там через плен. Только Никита теперь возносил немые молитвы господу, а Станислав командовал крупной войсковой частью. Оказался сильнее? Может, отец был в чем-то прав?..

— Я не решался напоминать. Боялся причинить лишнюю боль. После смерти Ники… Прости.

— Что? — я даже задохнулась от удивления.

— Прости еще раз, я правда не хотел будоражить… Знаю, как его поступок повлиял на тебя…

— Какой поступок? О чем ты?

— О… О самоубийстве…

— Кто тебе сказал? — севшим голосом спросила я и неделикатно ухватила его за лацканы отутюженного парадного кителя.

— Твой отец… И про то, что после ты попала в больницу… Ну, с нервами…

— Вот… — давно я не ругалась так смачно и разнообразно.

Замолчала я только почувствовав, что вокруг наступила полнейшая тишина, и все, кто в этот момент был в комнате, с самыми странными выражениями на лицах слушают мой малопристойный монолог. Ильченко, чью одежду я так и не выпустила из рук, откашлялся, и все тут же отвернулись и загомонили с неестественной оживленностью. Лишь какая-то нарядная женщина по-прежнему не сводила с нас напряженного взгляда.

— Твоя жена? — почему-то сразу догадалась я.

— Да. Мне придется выдержать серьезное объяснение, — полковник хмыкнул. — И хотелось бы знать из-за чего.

— Никита жив.

— Ну?!

— То есть он в какой-то степени действительно покончил с собой, может, именно это и имел в виду мой родитель, и боюсь, только так можно оправдать его поступок…

— Постой, постой. Объясни толком.

— Он стал монахом и уже много лет живет в Старотищенской обители молчальников. Это километрах в пятистах от Москвы. Увидеться тебе с ним нельзя — устав строг, а вот написать можно. Если захочешь.

— Вот ведь…

— Да. Я ездила к нему последний раз года два назад. Заматерел, плечищи пудовые, а лицо, знаешь, какое-то детское. Из-за глаз что ли?

— Значит, тебе все-таки разрешают видеть его?

— Упросила. Еще давно. Натку маленькую привозила, чтобы разжалобить.

— Натку?

— Ох! — я схватилась за свою сумку и вытащила бумажник, в котором всегда возила с собой фотографии детей. — Вот она. Правда, похожа чем-то?

— Да-а. Неужто его?

— Я не лежала в больнице с нервишками, Слава.

— Понятно… А этот сорванец чей? Тоже твой?

— Мой, мой. Вася. Ему девять. А Наташе недавно двадцать один год исполнился. Невеста.