Теперь я оказалась с противоположной стороны фазенды, а значит и с другой стороны от дороги, которая вела к людям. К Славе Ильченко… Может, следовало позвонить? Нет, нельзя втягивать людей в это безумие, которое разливалось все шире, как река после снежной зимы. Звонить от Петренко — все равно, что подписать донос, а мобильный остался в части. Да и не взял бы он отсюда, потому, собственно, и не брала его… Ладно. Проехали. А то что я с другой стороны — даже хорошо, искать-то будут прежде всего там, а не здесь! Но что это давало лично мне? Зеро. Выпало зеро. Ноль без палочки…

Что теперь? Идти ночью в тайгу — самоубийство. Значит переждать. Я забралась поглубже в кусты, и там устроила себе уютное гнездо из прошлогодних листьев и травы. Потом вытащила из карманов добро. Деньги и носовой платок разложила сушиться, заламинированное рабочее удостоверение просто обтерла. Бережно расправила петренковскую писульку — будет смешно, если в ней он лишь раз сорок повторил: «Иди к черту, дура наивная!» Всю ночь я просидела, тревожно ловя то удалявшиеся, то вновь надвигавшиеся перекрикивания братков, но рядом они так и не появились — видно и в голову не пришло, что я буду спокойненько торчать по сути прямо у них под носом. Когда же стало светать, я поднялась. Теперь мне предстояло обогнуть фазенду по максимально большому радиусу и начать пробираться к цивилизации.

К полудню усталость и бессонная ночь победили мое сопротивление. Я нашла какую-то сухую песчаную ямку, забралась в нее и, свернувшись клубком — благо одежда уже подсохла — моментально уснула. Снилось мне что-то совершенно невообразимое в моем теперешнем положении — я, вся из себя в бледно-голубом, восседала в удобном шезлонге на палубе роскошного океанского лайнера. Вот из туманной дали выплыл официант — белый верх, черный низ — с сверкающим на солнце золотым подносиком в руках. На подносике почему-то торжественно высился граненый стакан водки, поверх которого лежал кусок черного хлеба — совсем так, как ставят за упокой души на поминках.

— Спасибо, мне нельзя, я беременна, — ответ, согласитесь, по своей идиотичности достойный всего предыдущего. М-да.

Слова эти, между тем, разбудили меня. Должно быть, я действительно произнесла их вслух, потому что мужчина, склонившийся надо мной, мгновенно зажал мне рот широкой мозолистой ладонью. Мой вопль отразился от этой мощной преграды и отдался эхом в глубинах сознания. Он покачал головой — лохматой, заросшей роскошной кудрявой шапкой светло-русых волос, и поднес палец к губам. Я изумленно таращилась на него, постепенно расслабляясь. Парень — а это был совсем молоденький юноша, почти мальчик, может, ровесник Натки — явно не принадлежал к числу моих потенциальных преследователей. Он еще раз жестом велел мне молчать и отпустил. Я села и тут же услышала довольно близкие голоса. В страхе взглянула на своего визави, и он кивнул, подтверждая мои опасения, но одновременно и успокаивая. Никогда в жизни не видела такой выразительной мимики, таких «говорящих» глаз.

Он легко поднял меня на ноги и уверенно повел прочь, успевая еще и указать на ветки, о которые я могла споткнуться и наделать шума. Я посмотрела на солнце, потом на часы. Парень уводил меня прочь от нужного направления, а значит в сторону от дороги к людям. Ну и черт с ним! Должно быть, знает, что делает! А потом так приятно было вновь оказаться не одной среди этой уже почти поглотившей меня зелени…

Шли мы в полном молчании и так долго, что я начала спотыкаться и шумно дышать через рот. Он обернулся, оглядел испытующе, потом шагнул ближе и ловко перекинул через плечо. Я так устала, что поначалу висела понуро и безропотно, потом почему-то представила себе, как он вот так же возвращается в свое лесное — это уж точно — жилище с охоты, неся добычу. От этой мысли стало зябко, и я заерзала, пытаясь слезть. Он остановился, словно споткнулся, и явно нехотя спустил меня на землю. Глаза его потемнели, ноздри раздувались, щеки окрасил нежный румянец… Господи, да он был возбужден, чисто по-мужски возбужден! Взгляд мой сам собой метнулся с лица ниже… Да, там все было еще очевиднее. Даже плотные джинсы не могли скрыть силу его желания.

— Послушай… — я растерялась и, пожалуй, была напугана.

Он перебил меня жестом и, тронув себя за уши, покачал головой, потом так же указал на рот — и вновь отрицательное качание. Глухонемой? В лесу? Но как же он тогда слышал моих преследователей? В том, что их тогда не было видно, я была убеждена. Загадка… А он уже повернулся и опять легко и практически бесшумно двинулся в одном ему известном направлении, обернулся, поманил. Потом, отвернув манжет, показал на часах половину круга, а после пошевелил пальцами руки, изображая ходьбу. Ясно. Ходу осталось на полчаса. Вот только до чего?

Это был большой добротный пятистенок, срубленный из таких толстых бревен, что я искренне поразилась, как их удалось положить друг на друга. Крана поблизости не было, дороги, по которой он мог сюда доехать, тоже… Вертолет? Не очень верилось. Во дворе бегали куры, в теплой луже лежал поросенок, которого дразнила тройка малышей от трех до шести лет — таких же кудрявых и русоволосых, как мой проводник. Увидев его, они сначала обрадовались, а потом, когда в калитку следом вошла я, засмущались и, потоптавшись, стайкой бросились в дом. Мы уже почти подошли к нему, когда на крыльцо вышел высокий кряжистый мужчина, совершенно лысый, но почти до глаз заросший буйной рыжей бородищей. Костистый череп дочерна загорел, как, впрочем, и лицо, руки, грудь в вырезе распахнутой рубашки.

— У нас гостья, Никита? — проговорил медленно, с расстановкой.

Юноша кивнул. Прочел вопрос по губам? А потом быстро задвигал пальцами, видимо посвящая отца — а это, несомненно, был он — в подробности нашей встречи.

— Понятно. Враг Петренки — друг нам. Ты правильно рассудил, Ника.

Я вздрогнула. Редко когда Никит называют этим женским именем крылатой богини Победы. Собственно только одного такого и знала… Бородач тем временем перевел взгляд на меня.

— Не местная, — утверждение, а не вопрос.