Я растерянно взглянула на конверт, все еще зажатый у меня в руке.

— Госпожа Лунева! — голос откуда-то сверху.

Я задрала голову. В одном из окон второго же этажа торчал знакомый оператор, а на подоконнике рядом с ним стояла… Да. Как раз камера-то там и стояла. Он вскинул ее на плечо.

— Помаши ручкой для потомков!

— Чтой-то ты, Коль, по-моему, фигней страдаешь, — устало отозвалась я. — Делать нечего?

— Ага! Ждем-с! — беззаботно откликнулся он, а меня вдруг словно в жар бросило.

— И давно? — робко, боясь спугнуть удачу, спросила я.

— Да нет. А что?

— Подожди! Никуда не уходи и ничего не делай!

Я пулей пролетела мимо милиции на проходной, быстрее всякого скоростного лифта взвинтилась на второй этаж, и через минуту с грохотом ворвалась в операторскую.

— Колька, дай мне флешку видео скинуть!

— Зачем? — опешил он.

Я перевела дух.

— Коленька! Голубчик! Ну будь другом! Мне просто необходим этот план — наша улица сверху. Я быстренько. А?

— Ну бери… Какие проблемы?

Камера зажужжала, выключаясь, карта памяти выпрыгнула из электронных глубин и через мгновение перекочевала в мою загребущую лапищу.

— Спасибо!

Пока я добралась до аппаратной, меня охватил такой мандраж, что едва ли зубы не стучали. Руки дрожали, и мне не сразу удалось засунуть флен в щель. Наконец он съел ее… Та-а-к… Вот! Вот он! Из подъезда неторопливо выходил мой убивец! Пройдя несколько шагов, он обернулся, и Колька (Да здравствует безделье!) взял его крупнее…

…Словно подломившись, я плюхнулась в кресло, по счастью оказавшееся как раз у меня за спиной. Это был Болек.

Через минуту, когда камера уже отъехала, его догнал Лелик, они постояли переговариваясь, потом Болек злобно махнул рукой, и что-то произнес много громче… Выйдя из оцепенения, я сунулась к динамикам и выкрутила звук на максимум. «Перемотала» в начало, морщась от пронзительного пиликания, и запустила вновь. Отчаянно громкий шум улицы, невнятный шорох разговора и, наконец: «Надо хоть иногда думать головой, а не хуем!» Пристыженно-успокоительные интонации в ответе Лелика, и они оба отправляются через дорогу, видимо к своей машине…

Дальше Колька не снимал их, но и этого было более чем достаточно, чтобы оглушить меня до потери сознательности. Почти на автопилоте я сходила в свою комнату, из стола достала флешку, потом вернулась в аппаратную и перекинула Колькину съемку на нее, а после безжалостно стерла «исходник», перед тем как отдать его обратно.

Я вряд ли замечала что-то, бредя по коридору назад. Ах, был бы рядом хотя бы Перфильев! Но негодник свинтил куда-то, даже не предупредив. В операторской сказали — отгулы взял. Какие к черту отгулы, если меня того гляди… Да что им, черт побери, от меня надо?! Сначала пытаются убить. Потом сообщают в доверительной беседе о готовящемся похищении сына… Своим контуженным умишком я понимала лишь одно — видно Лелик в чем-то прокололся, раз Болек орал на него. Но в чем? Я взглянула на конверт у себя в руке. Вручение его было единственным более или менее самостоятельным поступком Лелика.

Опять забившись в свободную в это время аппаратную — очередной новостной эфир только что закончился, а до следующего была еще куча времени — я заглянула внутрь «дружеского дара». Там были фотографии. Добротные цветные фотографии, на которых мой любимый, мой Ванечка был запечатлен…

Практически не соображая, что делаю, я кинулась вниз, в машину, скорее, скорее. Бешенство, ревность, боль… Как я доехала до дачи — один бог да мой ангел хранитель и ведают. Васька с соседским мальчишкой, его приятелем, сидел на дереве напротив ворот и что-то прокричал мне оттуда, видимо по-индейски, потому что оба были все в перьях. Но даже если бы он говорил со мной на родном русском, я вряд ли бы поняла хоть слово. Ивана я нашла опять-таки на кухне. Черт бы взял его хозяйственность!!!

— Машуня! — он начал улыбаться, когда я швырнула в его красивую свинскую морду всю пачку дареного компромата, а потом, развернувшись, помчалась наверх то ли рыдать, то ли крушить мебель.

Он не появлялся довольно долго. И видимо достаточно, чтобы бешенство, выкипев, перестало заливать жалкий огонек моего разума. Потому что я не убила его сразу, как он вошел.

— Я звонил дядюшке, — так мы договорились называть Пряничникова.

— Это еще зачем? Хочешь, чтобы твоей голой задницей полюбовался и он? — я едва ли не ядом плевалась.

— Машка, — он вздохнул. — Я конечно понимаю…

— Ни черта ты не понимаешь! — я плюхнулась на кровать и принялась таки оглушительно рыдать, надсадно и совершенно обреченно.

— Глупышка! — он присел рядом и тронул меня за плечо.

Я дернулась, словно это был здоровенный паук, а не его рука.

— Убирайся к чертовой матери!

— Я пожалуй действительно пойду. Ты невменяема.

Встал, потоптался. Я рыдала. Вздохнул. Шаги к выходу. Потом:

— Я хотел бы только, чтобы ты поняла — все эти фотографии сделаны до — слышишь? — до того, как я встретил тебя. И черт меня побери, если я понимаю, кому и зачем потребовалось отслеживать все мои сексуальные связи!