— Нет, мы должны выбраться! — выпалила Ирма, и её слова эхом пробежались по пространству. — Ты можешь встать?

— Нет, говорю же, — протянул хрипло Ринельгер, уже не ощущая собственных ног. Слабость сковывала, холод пронзал мышцы. — Моя Мощь иссякла. Завалить тоннели было моим последним и самым… непредусмотрительным действием.

— А ты, — Ирма осеклась, — я… могу поделиться кровью… для твоего лечения. Сможешь?

Ринельгер на слух потянулся рукой. Ирма зашипела, сделав себе порез, и тогда чародей почувствовал её энергию. Полную жизни и Мощи, переливающуюся синими и белыми огоньками. Ринельгер напряг пальцы, и вскоре его ладонь лизнул горячий ручеёк свежей крови.

В сознании возник образ молодого светловолосого мужчины. Серая мантия на поясе крепилась толстым ремнём, в окровавленных руках он держал двуручный меч. Взгляд был отчуждённым, казалось, человек потерял всякую надежду, кроме огонька, тёплого для остварки, вызывающего у неё глубокие чувства; он светился во тьме, слабая рука тянулась к нему. Но человек развернулся, пропали огоньки, и его силуэт слился с чёрной пустотой.

Когда Ринельгер раскрыл глаза, светлячок ослепил его. Сжав зубы и вздохнув полной грудью, Ринельгер, чуть пошатываясь, поднялся на ноги. Ирма сидела рядом, поджав ноги под себя, и держала крепко ладонь на запястье левой руки. Абсолютно чистый кинжал лежал в стороне, а остварка была необычайно бледна. Ринельгер залез во внутренний карман мантии, пальцами нашёл горлышко флакона и, про себя поблагодарив Лерона и Заласа за его сохранность, вытащил наружу.

Прозрачная жидкость переливалась в свете магического огонька, и чародей, откупорив её, протянул Ирме.

— Пей, — слабость так и не отпустила его полностью. — Поможет тебе прийти в себя.

Дрожащими руками она взяла пузырёк и поднесла к губам. Ринельгер кашлянул и осмотрелся: повсюду лежали расколотые камни, покрытые пылью, осевшей на них после обрушения. Но это не было тупиком: небольшой проход оставался и вёл во тьму подземелий, наверняка к тому, что охраняли Врата Мощи. Повезло ли так остальному отряду?

— Нужно идти, ученица, — сказал Ринельгер наконец, — найти моих соратников. Или выбраться отсюда. Одно другого не исключает.

Ирма, посидев ещё немного, выкинула флакон — стекло, сработанное в Анхаеле ещё в Век Гнева, разбилось, разлетаясь тысячью осколками по пещере. Он был выполнен в форме змея, кольцами обвивающего цилиндрическое основание — такой лился чародеями Ордена Драконьей Погибели и являлся настоящей редкостью. Год назад за этот пузырёк Ринельгеру пришлось сражаться с грифоном — обезумевшее животное сорвало сумку с его груди в порыве атаки. На крышечке флакона, которая до сих пор оставалась в руке чародея, аккуратно были выжжены маленькие слова: имя чародейки, подарившей старинную вещь. Ринельгер всегда подолгу рассматривал слова, крышку, когда брал в руки этот флакон — источник воспоминания, этот флакон он ценил порою больше жизни.

Ринельгер и Ирма медленно следовали за магическим светлячком, лениво освещавшим каменную породу; постепенно завалы отступали, показалась древнейшая плитка, присущая ранним ригальтерийским постройкам — узоры, напоминающие тонкие веточки, тонули в рельефе, будто истерзанном инеем. Древние рунарийцы любили плавность, тягучесть, бесконечную пляску образов, уносивших созерцателя в далёкий полёт мысли — эта игра занимала, рунарийцы жили ею, ею же они поставили почти весь Цинмар на колени.

Встречались и руны. Они говорили, но говорили на забытом языке. Что хотели они сказать незваным гостям подземелья, какую историю через несколько веков хотели поведать? Или о чём-то предостеречь. Время стёрло в памяти знания предков. Кто знает, предвидели ли они наступление Кровавой Ночи?

Ирма, казалось, сейчас находилась в другом месте: она была бледная, взгляд потухших глаз устремлён в пол. Силы к ней возвращались медленно.

Коридор расширялся, завалы остались позади, Ринельгер увидел свечение факела и услышал глухие голоса. Отряд не погиб, не стали эти подземелья ему могилой: Фирдос-Сар вытянулся во весь рост, придерживая горящий факел над головой, у стены стояли, склонившись над телом, Ардира и Сенетра.

— Нужно найти Ринельгера, — услышал чародей Сенетру. — Поищем под завалами, командир, нам нельзя оставлять его.

— Чародей, чтоб тебя! — рявкнул Фирдос-Сар.

— Ринельгер? — Сенетра обернулась, её большие глаза были красными от перенапряжения, и Ринельгер мог себе представить, как жутко у рунарийки болела голова.

Чародей опустил взгляд на Зериона: он напоминал сушёный чернослив — бледная кожа стянулась, где-то сморщилась, губы потрескались, и в них застыли кровавые дорожки. Ринельгер присел перед рунарийцем на одно колено, прикоснулся — ни капли крови в его жилах не осталось — и закрыл глаза. Пальцы затряслись — в сердце чародея переплелись колючая вина за причинённую смерть и восхищение от того, что получилось совершить. Кровавая жертва, но во имя чего-то нового, плата за могущество — смерть иных и даже собственная… Амилиос всегда предупреждал, что не стоило играться с магией и изменять то, что было придумано тысячу лет назад.

— Проклятие, — прошептал Ринельгер, мотнув головой в попытке отделаться от наваждения.

— Мы так и не поняли, что это, — произнёс Ардира, услышав шёпот чародея. — Тот… кригаален, наверное, наложил боги знают какие чары.

— Может быть, — глухо отозвался Ринельгер, открывая глаза. — В любом случае, кригаален мёртв.

— И Зерион тоже, — бросил Ардира, сплёвывая. — Сарахид, туши факел и поищи камней… не хочу вот так оставлять рунарийца.

Фирдос-Сар откинул потухший факел и молча приступил к выполнению приказа командира. Ринельгер ещё какое-то время вглядывался в стянутое кожей лицо Зериона, пытаясь хоть ради какого-то приличия перед богами подавить чувство восхищения собственной силой.