– Гм… – только и смог сказать я, потирая затылок. Памятный удар Тима Питерса стоил мне солидной шишки. – Его благими намерениями…

– Идем, – подтолкнул меня Курт, распахивая дверь подсобки. – Свет!

Клянусь всеми святыми, если бы лорд не стоял сзади, я бы снова заорал и рухнул на колени. Хотя теперь я был предупрежден и подготовлен к психологическому воздействию картины, исходящая от нее волна гнева, ярости, смерти во плоти сводила с ума, подчиняла рассудок и тело с не меньшей, а то и с большей силой; понимание вызывало восхищение, а восхищение становилось дверью, открытой калиткой в глубины подсознания; мои зрачки расширились, ноздри затрепетали, раздуваясь; я опять почувствовал запах чужого моря, ощутил на руках пламя пожара, охватившего небо; если были на земле истинные сила и величие, их заключил в себя холст, лишенный рамы, если существовало во вселенной безумие, оно скалилось с полотна Роберта Харли.

– Кого он увидел в тебе, Курт? – я ткнул пальцем в короткий меч в руке безумца. – Кто это?

– Черт его знает, – пожал плечами Мак-Феникс. – В студенческие годы я часто позировал Робу, взяв с него страшную клятву никогда не выставлять этих работ. И вот полгода назад на закрытой выставке в «Тристане» я увидел карандашный набросок. Ничего откровенного, всего-то трицепс и огрызок груди, но я и он прекрасно знали, кто работал натурщиком. В общем, к искренней радости наших друзей я содрал рисунок со стены и, разорвав, швырнул в камин. А Роб некстати заорал, что теперь знает, кто сжег корабли в Лосгаре. И обещал раскрыть мою истинную сущность. Она и есть, рассматривай под микроскопом.

– Он увидел в тебе Феанора! – воскликнул я, ничуть не удивленный тем, что лорд был незнаком с подобным жанром. – Феанора в Лосгаре! Нужно быть гением или безумцем, чтобы делать такие сравнения.

– Кто такой Феанор? – с неподдельным интересом спросил Мак-Феникс.

– Эльфийский король, великий мастер, изобретатель и мятежник. Он переплыл море с частью своих войск, высадил десант в Лосгаре и сжег корабли, чтобы не посылать за оставшейся армией, обрекая ее на верную гибель.

– Значит, дело того стоило, – пожал плечами Курт, не ставя под сомнение оправданность поступка. – Тебя начинает трясти, Патерсон, пойдем отсюда. Знаешь, даже я не могу смотреть в глаза этому психу, такой ад просыпается в душе. А сжечь к чертовой матери – Роб обидится.

Мы вышли, Курт тщательно запер дверь, неторопливо закурил, исподлобья наблюдая за мной, покачал головой и повел на свежий воздух, к морю.

Я, признаться, снова был напряжен и готов к защите; связав факты, я предположил на миг, что картина Роберта Харли превращает Курта в убийственную машину, безумного зверя, рвущего в клочья некогда близких людей, оставляя их по ту сторону залива, сжигая свои корабли.

«Что вы сделаете с кораблями, когда их станет слишком много, милорд?»

«Сожгу. И начну все с начала».

Истинная сущность лорда, насильника и маньяка. Портрет кисти лучшего друга.

– Снова приступ, Патерсон? – голос Курта привел меня в чувство, а долетавшие до нас брызги выбили из головы опасный бред, достойный романа Уайльда. – Между прочим, это ты врач, а я всего лишь пациент со сдвигами, я не могу постоянно ждать, когда тебя прижмет твое прошлое и ты начнешь палить из пистолета. Может, ты мне исповедуешься, чтобы я знал, с чем имею дело? И потихоньку вылечим друг друга? Я знаю, в вашей среде используют метод круговой поруки пациентов.

Я невольно улыбнулся столь образному описанию групповых занятий и какое-то время просто бездумно смотрел на море, на волны, бьющие о скальный берег, тщетно норовящие догнать одна другую. «Вряд ли сегодня удастся поплавать», – мелькнула посторонняя мысль, оставив облачко нелепого сожаления. Но повинуясь ей, я кивнул Курту и пошел к знакомому пляжу.

Там, укрывшись от пронизывающего ветра, мы скинули пиджаки и уселись прямо в песок. Курт напомнил о себе, швырнув в воду камень. Голыш отлетел от поверхности раза четыре, потом с глухим бульканьем ушел на дно.

– Все это, конечно, мило, – недовольно буркнул Мак-Феникс. – Мы посидим, поболтаем. Искупаемся, если позволит погода. А вечером тебя прижмет, ты психанешь и продолжишь меня убивать. И может быть, даже убьешь, а, Джеймс? Потом очнешься, конечно, но будет поздно.

– Ладно, – сдался я, понимая, что, если промолчу, Курт захлопнется, как раковина моллюска, и ради будущих его откровений нужно раскрыться самому. – Дай мне время, я соберусь с духом. Все это крайне неприятно и тяжело.

– У тебя есть пять минут, – непреклонно заявил лорд и снова швырнул камень.

Отпущенные мне минуты я просидел, тупо пялясь на воду. Наконец, решившись, спросил напрямик:

– Что ты знаешь о дорсетском маньяке?

Курт посмотрел с подозрением и недовольством:

– Ого! Его уже назвали дорсетским? Ловко. Какой-то придурок режет моих бывших баб, а полиция подозревает меня. Поначалу забавляло, теперь раздражает безмерно. К чему ты клонишь?

– В детстве я жил недалеко от Уэймута.

Сопоставлял и делал выводы Мак-Феникс быстро; на миг мне представилось даже, что в его мозг вмонтирован особый микрочип с подборкой преступлений прошлого тысячелетия.