Все твердили: «Малыши такого не помнят». Говорили: «Ты хочешь, чтобы это было правдой, вот и вспоминаешь обо всем». Ей надоело это слушать. Но Софи точно помнила, как мама махала и звала на помощь. Она слышала, как мама свистела. Свисток всегда хорошо слышно. Неважно, что сказала полиция, Софи точно знала, что мама не утонула вместе с кораблем. Софи упрямо настаивала на этом.

Каждую ночь Софи шептала себе в темноте: «Мама жива, однажды она придет за мной».

– Она придет за мной, – говорила Софи Чарльзу.

Чарльз качал головой.

– Это практически невозможно, дорогая.

– Практически невозможно – значит, все же возможно. – Софи пыталась стоять как можно прямее и говорить по-взрослому. Чем выше ты был, тем легче тебе верили. – Ты всегда говоришь, что возможное нельзя обходить вниманием.

– Но, дитя мое, все это так невероятно, что жизнь на этом строить нельзя. Это все равно что пытаться построить дом на спине у стрекозы.

– Она за мной придет, – говорила Софи мисс Элиот. Мисс Элиот была прямолинейнее.

– Твоя мама мертва. Ни одна женщина не выжила, – отвечала она. – Не говори глупостей.

Порой те взрослые, с которыми общалась Софи, не видели разницы между тем, чтобы «говорить глупости» и «быть совершенно правой, но не находить поддержки». В такие минуты Софи вспыхивала.

– Она придет, – говорила она. – Или я сама ее найду.

– Нет, Софи. Такого не бывает.

Мисс Элиот была уверена, что Софи ошибается, но она была уверена и в том, что вышивать крестиком очень важно, а Чарльз просто невозможен, и это лишь подтверждало, что взрослые не всегда правы.

Однажды Софи нашла красную краску и написала на белой стене дома название корабля «Королева Мария» и дату шторма, на случай если мама будет проходить мимо.

Когда Чарльз нашел ее, у него на лице читалось слишком много чувств. Но он помог ей забраться повыше а потом отмыл кисти от краски.

– Это просто на всякий случай, – сказал он мисс Элиот.

– Но она…

– Она лишь делает то, что я ей сказал.

– Вы сказали ей изуродовать собственный дом?

– Нет. Я сказал ей не обходить вниманием возможное.

Мисс Элиот не одобряла ни Чарльза, ни Софи. Ей не нравилось, что Чарльз слишком легкомысленно относился к деньгам и вечно опаздывал на ужин.

Ей не нравилось, что Софи всегда пытливо смотрит по сторонам и внимательно все слушает.

– Это неестественно! Она же еще маленькая!

Она терпеть не могла их привычку писать друг другу записки на обоях в коридоре.

– Это ненормально! – воскликнула она, записывая что-то в блокнот. – Это нездорово!

– Напротив, – ответил Чарльз. – Чем больше в доме слов, тем лучше, мисс Элиот.

Мисс Элиот не нравились ни перепачканные чернилами руки Чарльза, ни его шляпа с истрепавшимися полями. Ей не нравилась и одежда Софи.

Чарльз не умел ходить по магазинам. Однажды он целый день провел на Бонд-стрит [1] , а потом вернулся с кучей мальчишеских рубашек. Мисс Элиот вышла из себя.

– Не может же она это носить, – сказала она. – Люди решат, что она отсталая.

Софи взглянула на себя и пощупала ткань. Ей казалось, что рубашка вполне нормальная – в магазине она немного слежалась, но в остальном была прекрасна.

– Как понять, что эта рубашка не для девочек? – спросила она.

– Рубашки для мальчиков застегиваются слева направо. Блузки – запомни, пожалуйста, они называются блузками – застегиваются справа налево. Меня удивляет, что ты этого не знаешь.

Чарльз отложил газету, за которой прятался.

– Вас удивляет, что она не знает ничего о пуговицах? Пуговицы редко играют ключевые роли на международной арене.

– Простите?

– Понимаете, она знает важные вещи. Не все, конечно, она ведь еще ребенок. Но многое.

Мисс Элиот фыркнула.

– Вы уж извините меня, быть может, я старомодна, но я полагаю, что пуговицы очень важны.

– Софи знает столицы всех стран мира, – заметил Чарльз.

– Почти, – стоя в дверях, шепнула Софи.

– Она умеет читать и рисовать. Она знает разницу между морской черепахой и сухопутной. Она умеет различать деревья и лазить по ним. Не далее как сегодня утром она сообщила мне, как называется группа лошадей.