Энинву села, чтобы скрыть собственное волнение. Доро было интересно знать, чем именно оно было вызвано. Страхом, стыдом, ненавистью или гневом?.. Его последние самые серьезные попытки ее наказать и унизить были связаны как раз с отцовством Нвеке. Теперь эта попытка будет стоять между ними на протяжении всей жизни Нвеке. Из всего, что он ей причинил, это оказалось для нее самым тяжелым. Да, это была борьба, в которой она очень близко подошла к победе. Возможно, она уже и победила. Возможно, это случилось потому, что случай с Нвеке мог так подействовать на него.

— Еще никто из них не умирал, когда я сама заботилась о них.

Он не обратил внимания на ее слова.

— Что ты можешь чувствовать, Энинву? Как ты можешь им помочь должным образом, если ты не умеешь проникать в их сознание, даже на таком элементарном уровне, как делаю я?

— Я слегка укусила ее. Девочка сильна и здорова. Нет никаких признаков того, что она должна умереть. — Он открыл было рот, но она жестом заставила его замолчать. — Если бы я могла сказать тебе более определенно, я бы сказала. Возможно, я найду способ это сделать. Возможно, в тот день, когда ты сможешь объяснить мне, как тебе удается переходить из тела в тело.

— Наощупь, — сказал Доро, пожимая плечами. Он взял стул, стоявший в стороне, и передвинул его поближе к кровати. Там он и остался ждать. Когда Нвеке проснулась, вздрагивая и дико вскрикивая, он попытался заговорить с ней, но она, казалось, не слышала его. Энинву присела на постель рядом с ней, молчаливая, с мрачным зловещим лицом, и старалась удержать ее, пока слезы не исчезли, а судороги не прекратились.

— Она на грани перехода, — услышал Доро шепот Энинву. — Оставайся с нами до завтра, и ты сможешь убедиться в божественных силах. — Это было все, что она успела сказать. В этот момент тело Нвеке стало жестким, она начала издавать рыгающие звуки, и Энинву чуть отстранилась от нее. Но несмотря на рвоту девушка вновь расслабилась, и ее сознание, скорее всего, подключилось еще к чьему-то.

В конце концов она, казалось, вновь стала приходить в себя. Но ее открытые глаза выглядели остекленевшими, а речь напоминала невнятное бормотание, подобное тому, которое Доро доводилось слышать в сумасшедших домах — большей частью в тех, куда попадали его люди, когда перемены в связи с переходным возрастом заставали их за пределами родных поселений. Вот и сейчас лицо Нвеке напоминало лица из этих домов: перекошенное до неузнаваемости, покрытое потом, слезящиеся глаза, мокрый нос и рот. Ослабевший и опечаленный Доро собрался уходить.

Было время, когда он наблюдал за подобными процессами. Тогда никому нельзя было верить и рассчитывать, что человек не сбежит или не убьет корчащегося от боли своего подопечного, или не исполнит один из очень опасных ритуалов по изгнанию злого духа. Но это было очень давно. Сейчас он не был единственным создателем этой разновидности людей, они сами участвовали в этом процессе. И поэтому теперь стало для него необязательным просиживать так долго, чтобы все видеть и делать все самому.

Он оглянулся в тот самый момент, когда уже дошел до двери, и увидел, что Энинву наблюдает за ним.

— Гораздо легче обрекать ребенка на такие мучения, чем оставаться и наблюдать за случившимся, верно? — сказала она.

— Я уже наблюдал подобное, когда оно происходило с твоими предками! — с гневом ответил он. — И я буду наблюдать это у твоих потомков, даже когда ты сама превратишься в пыль! — Он повернулся и вышел.

Когда Доро ушел, Энинву поднялась с кровати и подошла к умывальнику. Там она налила из кувшина воду в таз и намочила полотенце. Нвеке, бедная девочка, переживала тяжелые времена. И все предвещало длинную ужасную ночь. Не было другой заботы, столь же ненавистной Энинву, как эта. Особенно если подобное происходило с ее собственными детьми. Но никто другой не мог справиться с этим так, как могла она.

Она вытерла Нвеке лицо, продолжая причитать про себя. — Ах, Нвеке, моя малышка, потерпи до завтра. Завтра боль уйдет прочь .

Нвеке успокоилась, будто услышала эти мольбы отчаяния. Возможно, она действительно могла услышать их. Теперь ее лицо стало серым и спокойным. Энинву гладила его, стараясь угадать в нем черты ее отца. Это был человек, проклятый с момента своего рождения, и все благодаря Доро. Да, он был весьма подходящим материалом для разведения породы. Он был словно дикое лесное животное — неспособный выносить общество других людей, неспособный находить покой в окружении их мыслей. Но он не был таким, как Нвеке, воспринимавшая ментальное воздействие только от больших потрясений и эмоций. Он воспринимал все. К тому же он мог наблюдать события, происходившие очень далеко, и скрытые вообще от всяких глаз. Такая восприимчивость не проявлялась время от времени, не была связана с возрастным переходом от бессилия к богоподобной силе. В этом состоянии он находился постоянно до дня своей смерти. Он любил Доро до самозабвения, потому что Доро был единственным человеком, чьи мысли не причиняли ему неудобств и не запутывали его. Его сознание не могло проникнуть в сознание Доро. Сам Доро говорил, что все дело заключалось в самозащите. Постороннее сознание, проникавшее к нему, становилось его собственным, и Доро таким образом получал власть над телом, которое воодушевлял своими мыслями. Доро утверждал, что даже люди, подобные Томасу (так звали этого человека), способные полностью управлять процессом собственного восприятия чужих мыслей, никогда не могли проникнуть в его сознание. Они, разумеется, могли попробовать это сделать, точно так же они могли попытаться сунуть собственные руки в огонь. Но они не могли довести свои попытки дальше первого ощущения «жара», и тут же осознавали, что делают очень опасную вещь.

Томас вообще не пытался сунуть свои «руки» куда бы то ни было. Он жил уединенно в грязной избе, надежно укрытой среди темных и мрачных лесов Вирджинии. Когда Доро привел Энинву к нему, он только обругал ее. Он заявил, что она не имеет понятия о его образе жизни, поскольку приехала сюда из Африки, где люди лазят по деревьям и ходят голыми, как дикие звери. Он спросил Доро, чем он провинился перед ним, что тот привел ему черную женщину. Но и это не было его победой над Энинву, скорее наоборот.