Нвеке промолчала. Испуганная, она глядела на Доро. Энинву проследила за ее взглядом, и в выражении ее младенчески ясных глаз появилась жестокость. Она ничего не сказала. Она только смотрела с возрастающим пониманием. Доро выдержал ее взгляд совершенно спокойно, пока она вновь не перевела его на дочь.

— Нвеке, малышка, с тобой все хорошо? — прошептала она, не скрывая нетерпения.

И что-то случилось с Нвеке. Она схватила руки Энинву, сжала их на мгновенье своими, продолжая улыбаться, а под конец громко рассмеялась. Это был восторженный детский смех без всяких намеков на фальшь.

— Со мной все хорошо, — сказала она. — Я даже не знала раньше, что может быть так хорошо. Так много времени прошло с тех пор, как я не слышу никаких голосов, ничто не угнетает меня и ничто не влечет.

Облегчение заставило ее забыть на минуту о собственных страхах. Она посмотрела на Энинву, ее глаза были полны удивления от только что обретенного покоя.

Энинву прикрыла на мгновенье глаза и глубоко, с дрожью, вздохнула.

— С ней все в порядке, — сказал Исаак со своего места за столом.

— Достаточно.

Энинву взглянула на него. Доро так и не смог догадаться, что происходило между ними, но через некоторое время Исаак вновь повторил:

— Достаточно.

Как раз в этот момент появился их двадцатидвухлетний сын Петер, носивший нелепое прозвище Чаквака, что означало Бог Всевышний, и обед начался.

Доро ел очень медленно, припоминая, как он рассмеялся, впервые услышав это имя. Он спросил Энинву, где она могла обрести такую привязанность к Богу, к любому богу вообще. Чаквака — достаточно распространенное имя на ее родине; но он никак не ожидал, что женщина, которая, по ее же словам, надеется только на собственные силы, выберет для сына именно его. Будто предупреждая что-то, Энинву молчала, нисколько не удивившись его вопросу. Доро получил пищу для размышлений, не являлось ли это имя амулетом, ее трогательной попыткой защитить ребенка от него. Так где же Энинву нашла эту неожиданную тягу к Богу? Где же еще, если не в собственном страхе перед ним? И Доро улыбнулся сам себе.

Но он тут же перестал улыбаться, как только короткий покой, который было обрела Нвеке, закончился. Девочка закричала. Это был протяжный и неровный, ужасающий крик, напомнивший Доро звук рвущейся материи. Затем она уронила тарелку с кукурузой, которую сама только что поставила на стол, и без чувств свалилась на пол.

Нвеке лежала на широкой кровати Исаака и Энинву. Она все еще не приходила в себя, и только время от времени вздрагивала. Энинву сказала, что здесь ей будет удобней ухаживать за дочерью, чем если перенести ее на одну из детских кроватей в альковах детских комнат. Забыв даже о присутствии Доро, Энинву раздела дочь и вытащила заколки из ее волос. Казалось, сейчас девушка выглядела еще меньше, чем обычно. Она почти терялась в глубине мягкой пуховой перины и напоминала маленького ребенка. Доро на какое-то мгновение почувствовал тревогу, а может быть и страх за нее. Он припомнил, как она смеялась всего лишь несколько минут назад, и хотел знать, услышит ли он еще хоть раз ее смех.

— Это переходный процесс, — сказала ему Энинву, и в ее голосе не прозвучало никаких эмоций.

Доро взглянул на нее. Она стояла возле кровати, измученная и озабоченная. Ее прежняя враждебность отступила куда-то в сторону, но только лишь на время. Доро слишком хорошо знал ее, чтобы полагать, что она может все забыть.

— Ты уверена? — спросил он. — Ведь ей и раньше случалось выходить из подобных ситуаций, разве не так?

— Да, но на этот раз все подошло слишком близко к перелому. Я знаю это.

Мысленно он согласился — пожалуй, она была права. Сейчас он отчетливо ощущал присутствие девочки. Если бы его тело было меньшей комплекции, или было бы чересчур изношено, он не отважился бы оставаться так близко от нее.

— Ты останешься? — спросила Энинву, словно прислушиваясь к собственным мыслям.

— Ненадолго.

— Почему? Раньше, когда у моих детей случались перемены, ты никогда не оставался здесь.

— Этот случай особый.

— Я это уже заметила. — Она бросила в его сторону ядовитый взгляд. — Но почему, Доро?

Он не стал притворяться, что не понял вопроса.

— А ты знаешь, что именно она воспринимала? Какие мысли она могла вобрать в себя?

— Она рассказывала мне о мужчине, которого истязали прошлой ночью.

— Я имею в виду не это. Она воспринимает мысли и ощущения людей, когда те занимаются любовью, и воспринимает их очень часто.

— И ты решил, что этого недостаточно для незамужней девушки!

— Ей уже восемнадцать лет. И, следовательно, уже недостаточно.

Нвеке издала слабый звук, будто ей приснился плохой сон. Да, без сомнений, это было именно так. Самый худший из снов. И она не могла проснуться, пока он полностью не закончится.

— Раньше ты никогда не приставал к моим детям, — заметила Энинву.

— Мне было интересно, сможешь ли ты это заметить.

— Что это значит? — Она повернулась к нему лицом. — Ты хочешь наказать меня за мою… за мою неблагодарность?

— …Нет. — Его взгляд некоторое время был направлен мимо нее, однако сам он не двинулся с места. — У меня нет желания наказывать тебя.

Она быстро повернулась и села около кровати. Исаак специально для нее сделал стул нестандартных размеров, так что несмотря на маленький рост и высоту кровати она могла легко наблюдать и при необходимости дотянуться до лежащей здесь Нвеке. В конце концов, она могла прилечь в постель рядом с ней. Люди, переживающие подобные изменения, обычно нуждаются в физической близости кого-нибудь, кто может поддержать в них ощущение реального.