Прибравшись и заскочив по дороге в магазин, мы прикатили на склад, занесли покупки на кухню и, помывшись, отправились в выгородку. Я шел первым и, заглянув в окошко, резко отступил назад и сделал Лешке знак — «молчи».

Когда мы вышли на улицу, я смущенно усмехнулся и сказал:

— Там Валерка с Таней целуются.

Мы снова отмечаем Новый Год! Через десять минут где-то там, то ли во времени, то ли в пространстве, ну, в общем, «за ленточкой» мои родные встретят две тысячи пятый год.

Наська выставила на стол небольшой тортик, салаты, суп, жаркое. От всего этого истекают одуряющие ароматы, провоцирующие зверское слюноотделение, а я пытаюсь честно вспомнить, когда последний раз сама стояла у плиты. Не получается.

Настя сняла фартук, уселась на стул и стала поправлять платье на уже весьма впечатляющем животе. Разглядывая его, я почувствовала, как меня опять разбирает смех при воспоминании о хохме, которую она учинила в прошлую пятницу.

За все время, что мы прожили вместе, Наська не проявляла склонности к чудачествам, которыми порой страдают иные беременные, и я уже думала, что эта сторона «интересного положения» ее минует, но нет. Утром я поехала на работу, а Настя осталась собираться на прием к Боцманше, назначенный на одиннадцать, и большую часть этого времени она потратила на разрисовывание перед зеркалом зеленкой своего пузика под арбуз. Мне это художество она продемонстрировала уже вечером.

Я, наверное, минуту хлопала глазами и беззвучно двигала нижней челюстью, а потом осторожно поинтересовалась реакцией Боцманши.

Наська несколько секунд молчала, затем призналась:

— Смеялась. Не… ржала, как пожарная лошадь!

Десять минут прошли. Мы сдвинули бокалы с компотом (мне еще ехать на работу, а правило «за рулем ни-ни» я соблюдаю беспощадно, невзирая на отсутствие ГАИ), поздравили моих, надеясь, что они тоже вспоминают сейчас про нас, и принялись за Наськины деликатесы.

Закончив борьбу с обедом, я все-таки задала Насте вопрос, который меня занимал уже довольно долго.

— Нась, я уже давно тебя хочу спросить, а как насчет твоих братьев? Ты бы хотела с ними…

Настя отрицательно помахала головой:

— Нет! Знаешь, они… Ну, в общем… Они уже готовые бандиты, хоть еще мелкие, — Настя помолчала и продолжила:

— Знаешь, как они мне в глаза объясняли свое понимание жизни: «Лохи пашут, а «канкретные пасаны» их стригут!» И себя они числили в «канкретных пасанах». А на меня смотрели, как… ну, в общем, как на недоразумение в их доме. Путается у них что-то черное под ногами… — Настя махнула рукой, а я внутренне облаяла себя за свой вопрос.

Поднявшись, я подошла к ней и обняла:

— Прости, доча…

— Да ладно, мамуль, ты ведь не нарочно, да и… Все равно я бы тебе про них когда-нибудь рассказала.

Настя поднялась и начала убирать со стола. Я помогла ей прибрать, а потом отправилась к себе. Сдернув ногу, я уселась в кресло, подкатившись к столу, включила ноут и занялась расчетом вариантов массы затворной рамы.

Неделю назад Сашины родители, наконец, продали свою дачу. Если квартира и гараж ушли влет, то дача зависла, а появлявшиеся время от времени покупцы предлагали слишком уж зверский торг. Владимир Олегович и Марина Алексеевна, решили ждать до упора и оказались правы. И вот сегодня меня, как наименее ценного автослесаря, попросили съездить с «почти тещей» и Лешкой и вывезти хранившейся там запас консервации.

Приехав на дачу на моем «ланд круйзере», набитом картонными коробками, мы резво начали упаковывать воистину огромный запас варений и солений, весивший, по моей прикидке, больше полутонны. Работа спорилась, и нам оставалось загрузить банки с пары полок, когда Лешка нечаянно смахнул пол-литровую банку с вареньем, она разбилась об среднюю полку, и кусок стекла развалил мне кожу на тыльной стороне левой кисти.

Лешка, ахнув, метнулся за матерью, а я получил полную возможность на своей шкуре увидеть работу опытной операционной сестры.

Как оказалось, Марина Алексеевна держала на даче комплект инструмента, позволявший справиться на месте с не слишком серьезными ранами. Мигом поставив на электроплитку стерилизатор, она обработала мне рану, остановила кровь и, сделав укол лидокаина, стала рассказывать о том, сколько раз ей приходилось штопать соседей, а пять лет назад, когда они встречали Новый год на даче, ей пришлось даже принимать роды у женщины с соседней улицы. Продолжая грамотно заговаривать мне зубы, «почти теща» стянула порез пятью аккуратными швами и наложила мне повязку.

После окончания этой весьма малоприятной процедуры я вышел во двор продышаться на морозце. Мимо меня в сторону погреба пронесся Лешка, сообщив на ходу, что осталось только три ящика.

Но мое внимание привлекла сценка напротив. Двое — щуплый дедок, наверное, уже за семьдесят и рослый увесистый мужик лет пятидесяти, оба «в состоянии нестояния». Дедок объясняет второму, что им нужно обязательно дойти к нему. Причем объясняет так что, по-моему, даже снег стал розовым.

За спиной у меня послышались шаги и мимо протопал с очередным ящиком Леша, — О, с кем же это Петрович так назюкался? — удивился он.