–  Да ну, князь, мало ли Марий на белом свете. Могет, так матушку его и кличут.

–  А самого-то мальца как звать?

–  Молчит, не ответствует. Видать, подучил кто. Думайте, братцы, думайте, - Шереметев перекрестился на иконы в красном углу и снова обернулся к собеседникам.
– Это должон быть кто-то из верхних бояр, нам ровня, с сынком такого возраста и женой по имени Марья. Никто на ум не приходит?

–  Васька сказывал, тот стервец Гришкой Потаповым назвался, - напомнил Пожарский.
– Как прибег ко мне вчерась, так мы с Дмитрием Тимофеичем и обомлели. Это ж надо такое удумать, мальцов поменять!

–  Да помню я, помню, - отмахнулся Федор Иванович.
– Запамятуешь тут, когда вы как оглашенные ко мне галопом прискакали.

–  Дык боялись, как бы чего с мальчонкой дурного не вышло.

–  И все ж жаль, что не поймали охламона. Хорошо хоть ребетенка из его рук успели вырвать. А ежели б мы его самого взяли, так допрос по всей форме учинили бы, и тут уж ему никуда не деться. Выложил бы нам все, и про хозяина свово взбалмошного, и про то, чей малец этот. Ох, святые угодники, еще недавно не было у меня ни одного дитяти, а теперь аж двое тут толкутся.

–  Чай ты сам вызвался, - усмехнулся Пожарский, постукивая по ковру сафьяновым сапогом.
– Васька сказывал, мол, того хозяина Иваном Петровичем кличут.

–  Имя-то уж больно частое.
– У нас пол-Москвы Иванов, и чуть не все Петровичи.

–  У боярина Воротынского сын Алешка как раз такого возраста.

–  А вот он как раз хоть и Иван, но Михайлович, - ответил Трубецкой и снова задумался.

Как же получить царский венец? Чем, к примеру, взял этот Петька приблудный? Чудесами. Это князь Дмитрий знал доподлинно: его палаты находились на Никольской, в одной улице от двора боярина Шереметева, и слухи через челядь доходили мгновенно. Но в чудесах он был не силен, значит, придется придумывать что-то реальное.

"Надобно казаков к себе перетянуть. Ежели они мое имя выкрикнут, могет, Собор и не посмеет ослушаться. Но что же измыслить, дабы они за меня встали?"

Князь сидел, погрузившись в свои мысли и не слыша того, о чем говорили Шереметев с Пожарским. Ему вспомнилось, как все любили молодого полководца Михайло Скопина-Шуйского, как горевали, когда он умер. А разве у него, Трубецкого, меньше военных заслуг перед Русью? Вот если бы… А что, это мысль! Тогда и чудо можно будет явить. Как раз у Мстиславского скоро именины…

Дмитрий Тимофеевич замер, устремив горящий взгляд на иконы. В голове молниями мелькали идеи. Не прошло и минуты, как план полностью сложился.

–  Что ты, князь, все безмолвствуешь? Аль измыслил чего?

Ответить Трубецкой не успел. Раздался тихий стук, низенькая, обитая сукном дверь приоткрылась, и в комнату заглянула сенная девка. Робко вошла, поклонилась в пол и негромко сказала:

–  Боярыня Воротынская пожаловали, батюшка.

Все трое переглянулись, Пожарский радостно хлопнул в ладоши.

–  Вот оно, Федор Иваныч!

–  И то. Чую, неспроста, - кивнул Шереметев.
– С чего б боярыне вдруг ко мне жаловать.

Он вскочил, засуетился, затряс бородой.

–  Вы бы, князья, вон за той дверцей схоронились покамест. Там, в спаленке, и ребетенок этот безымянный сидит, порасспрошайте, могет, вам откроется.

Гости поднялись и направились во внутренние покои, а хозяин обернулся к сенной девушке:

–  Проси!

Минуту спустя дверь снова отворилась, и вошла Мария Воротынская в серебряном парчовом летнике, подбитом мехом, с длинными, до пола, рукавами. Жемчуг на воротнике и манжетах скупо поблескивал в лучах падающего из оконца света. Склонившись под низкой притолокой, она шагнула в комнату, бледная, дрожащая.

–  Боярыня Марья Петровна!
– Шереметев улыбнулся и, расставив руки, слегка, по чину, наклонил голову.

–  Здравствуй, батюшка Федор Иванович.

–  Благодарствую за милость, проходи, матушка, усаживайся. Вмале трапезничать станем, уж не побрезгуй.

Умоляюще сложив руки, Мария с тоской взглянула на Шереметева.

–  Беда у меня, Федор Иванович. Только ты пособить могешь, не откажи, Христом Богом прошу.

–  Господь с тобой, матушка, да что учинилось-то? Пожалуй вот сюда, на лавочку. Ну, будет, будет, а то уж я и сам испужался. Эй, кто там? Водицы принесите студеной! Садись, Марья Петровна, сказывай.

Боярыня села, дрожащими руками взяла принесенный холопом золоченый кубок, сделала пару глотков и глубоко вздохнула. Лицо ее было так бледно, что, казалось, живы лишь глаза, тревожные, молящие.

–  Сынишка у меня пропал, Алешенька, - начала она.
– Надысь гуляли с ним в Перешмышле, вдруг столб с неба золотой, а как рассеялся - мальчика-то и нету. Я уж все очи исплакала, Иван Михалычу моему в Москву весть послала. А вечор услыхала, будто живет у тебя чадо годов двух аль трех, дескать, нашел ты его где-то. Вот я и кинулась сюда, вдруг, мыслю, то мой Алешенька? Так поспешала, что и к Иван Михалычу не заехала, прямиком к тебе велела гнать.