— Мужики, я ж выпить принес...

Никто не ответил, но Иван затих, лишь слышалось в горячем летнем зное его глубокое размеренное дыханье.

— Пусть лежит, — тоном хозяина сказал Сергей, — отойдет! Пошли поедим.

Все двинулись к дающей тусклый свет лампе в центре помещения.

В маленьком желтом пятне стоя на одном колене, приспосабливал под стол большой деревянный ящик Сыч.

— Во Телик ходячий, взял х-о-о-роший стол испортил, — сокрушался здоровяк, не задумываясь об инстинктах и искусственных вышках статуса.

— Мусор надо убрать, — констатировал Федора.

Когда принятый порядок вещей вернулся и на новом — более широком столе лежали скромные продукты, и стояло две полтора литровых бутылки самогонки Лизаветы Павловны, все заняли свои места и принялись есть. Ели тихо. Наливали часто.

Ужинали шесть человек — пятидесятилетний, плотного телосложения не высокий Сергей, инвалид — Погон, тощий старик — Федора, Сыч — как будто сошедший с экрана спецназовец; только грязный и голодный, девятнадцатилетний бывший детдомовец Костян, и совсем дряхлый на вид старик — с длинными, не стриженными, редкими седыми волосами и такой же бородой.

— Ну, что, — первым заговорил Сергей, — обсудим сегодняшний день, друзья?

— Можно, — отозвался Погон.

— А ты не лезь поперек батьки, — беззубо шепелявя, отозвался старик.

Погон опустил глаза, как будто не желая испепелить взглядом сидящих за столом.

— Батя, что скажешь? — обратился Сергей к старику.

— Что сказать... Думаю если бы это был не он, он бы не побежал.

— Я тоже так думаю, — согласился Сергей.

Все остальные закивали в знак согласия.

— Значит, Петрович был прав? — спросил Федора.

— Я ж говорил! — вдруг горячо и от того громко на высоких нотах заговорил Костян.

— Петрович всегда правду говорит! Я Петровича Всю жизнь знаю... — паренек осекся и всхлипывая договорил: — Зна-л... Он всегда говори-л правду...

Костян опустил голову, и видно было, что ему не стоит наливать суровой настойки местной стряпухи.

— Ты иди, ложись, сынок! — Батя похлопал старческой рукой по предплечью паренька, шмыгающего носом.

— Налейте еще, — голосом полным скорби попросил Костян.

— Можно, — согласился Батя, — помянем Петровича.

Все выпили молча. Закусили. Костян попытался встать, но сивуха лишила его равновесия, он повалился на Погона. Погон молча погрузил парня на плечо и понес в приспособленный для сна угол склада. Вернулся Погон с уже отстегнутой фальшивой культей.

— Вырубился, — констатировал местный шеф безопасности.

Разрезая воцарившуюся тишину воспоминаний, из темноты полился густой, басовитый голос:

— В нашем городе больше не будет таких преступлений! Я вам заявляю, как прокурор города!

Сидящие за столом переглянулись, но на лицах не было страха, скорее безысходность застыла одинаковым отпечатком прижизненного слепка, и каждый мог видеть себя в смотревшем на него.

— Эти преступления позор для всех кто принес присягу Родине! — продолжал Иван поставленным голосом.

— Как же это он так? — первым заговорил Сыч, — точно голос Пыжова!

Оставив выпивку и закуску, все встали и пошли на знакомый голос кабинетного начальника.

На сваленной в углу ветоши раскинув руки и ноги, лицом вверх, еле шевеля губами лежал Иван.

— Сыч, тяни лампу сюда, а вы тащите ящики, — приказал Батя, — вечер, похоже, будет долгим.

— Скажите, а у Вас есть подозреваемые? — зазвучал молодой женский голос из уст Ивана.

— Конечно! Я же сказал, что преступлений больше не будет! — сменил высокие ноты баритон прокурора.

— Конечно, не будет, урод! Это же ты убивал этих ребят! — закричал своим голосом Иван, — теперь, когда понял, что все может вылезти, ты не будешь убивать! Ты не спрячешься! А я тебя вижу! Я знаю, что это ты! И я тебя достану, козел!

— Извините, мне сообщают, что у нас неполадки в эфире, — женский голос, — у нас произошла техническая накладка — врезание другого канала.

— Конечно врезание, — надменно констатировал голос Ивана, — вам всем надо еще глаза и уши врезать! Вы что ослепли? Пыжов убийца!

Иван заметался выброшенной на берег морской звездой. Сгребая и разбрасывая тряпки охрип в проклятиях и затих между сугробов отслуживших вещей.

— Вот блин Зорро! — хлопнул себя по ноге Сыч.

— Дурак, — мрачно сказал Погон.