Уйти гордо и достойно, а потом профессионально выполнить свою работу, не получилось. Видимо, хозяин фабрички был на самом деле человеком экономным, уборщиков в штате не держал, потому двор и оказался завален обломками досок, обрывками верёвок, кирпичным крошевом и прочим трудноопределимым мусором. По крайней мере, за что она запнулась, Тиль так и не поняла. Да и не имело это никакого значения.

Упасть Арьере не упала, чужие руки придержали её за талию, а потом и выпрямили. Зато щиколотку будто раскалённой иголкой прошило, перед глазами зеленовато-тошнотные круги поплыли.

– Эк вы неловко!
– посетовал наглый оператор над самым ухом.
– Под ноги смотреть нужно.

– Да что ж это такое-то?
– всхлипнула Тиль.

Слёзы хлынули разом, будто кто внутри кран до упора отвернул. Дело было не в боли и собственной неуклюжести, точнее, не только в них. Просто они на самом деле стали последней каплей, переполнившей... Ну что там переполняется? Вот налилось с горкой, она и разревелась - не остановишь ничем.

Парень удивлённо присвистнул и поволок куда-то госпожу Арьере. Вернее, скорее понёс, по-прежнему за талию обнимая. Она-то ноги едва переставлять успевала, путалась в юбках, а на левую ещё и наступить толком не могла. Потом её прислонили к чему-то шаткому, но твёрдому, и оставили в покое, больше не дёргая.

Сколько она так простояла, самозабвенно подвывая в закушенный рукав и глотая комки слёз пополам с соплями, Тиль понятия не имела. Но, в конце концов, неудержимый поток превратился сначала в реку, а потом утих до ручья, который вскоре тоже начал высыхать, а Арьере сумела разглядеть крохотный захламлённый дворик, щелястые стены то ли сараев, то ли бараков, и парня, сидящего перед ней на корточках.

Вместе с возможностью видеть пришло и понимание, что это такое она устроила!

– Горе у тебя или как?
– с вполне искренним сочувствием спросил оператор.

– Нет, сама не понимаю, что это на меня нашло, - прогундосила Тиль, - прошу прощения.

– За что?
– удивился из-под кепочки белобрысый.

– Такое поведение... Я понимаю, оправдываться тут ни к чему...
– мямлила Арьере, мечтая только об одном: остаться, наконец, одной, попытаться привести себя в порядок и убраться отсюда куда-нибудь подальше.

– Как у вас, благородных, с подковыркой всё, - сокрушенно покачал головой парень, излишком деликатности явно не страдавший и уходить не собиравшийся.
– Ну, допекло человека - дело обычное.

– Благодарю вас, но в жалости я не нуждаюсь!

– Это-то понятно, - хмыкнул наглец.

– И очень прошу ...

– Не дело бабе всё в себе варить - это батя так говорит, не я, но уж в этом он понимает, - сообщил оператор глубокомысленно.
– Бабка моя не из простых была, не из рабочих, как мы. Отец её у господина служил, а мать хозяйских детей учила. Ну и она, бабка то есть, вся из себя такая, учёная. Дед же обормот, каких мало: напьётся и давай жёнушку лупцевать, чем под руку попадёт. А не пил он только по великим праздникам. Вот она терпела-терпела, а под конец не вытерпела.

Парень поднялся, выплюнул изжёванную соломинку, огляделся, будто разыскивая что-то.

– И что же случилось?
– не выдержала Тиль, шмыгнув носом.

– А ничего, - равнодушно отозвался оператор.
– Колуном она муженька ухайдакала. Ну и понятно: он на погост, она на виселицу, детей родичам. Вот папаня и говорит: нельзя бабе в себе варить. Потому он сейчас, как мать моя злобиться начинает, суёт ей миску в руки. Матушка посуду поколотит - и опять весёлая ходит. Денег нет? Ну так с огорода прокормимся. Сестрёнка в подоле принесла? Так ребятишек Небо даёт. Бате стропилиной ногу перешибло? И это к добру, дома посидит, по кабакам шляться не станет. На-ка вот.

– Это что?
– прогундосила Тильда озадаченно.

Сходу переварить такую крестьянскую мудрость было трудновато. Да и понять, зачем ей парень здоровенную кувалду суёт, тоже сложно.

– Да ты держи. Да не так, что ж ты неловкая какая? Вот так надо, - оператор переложил ладони Арьере на гладкой, будто отполированной ручке, сжал её пальцы.
– Горшки видишь?

– Вижу, - кивнула Тиль, на самом деле разглядев в углу двора сваленные в кучу высокие, узкогорлые бутыли, кажется, глиняные.

– Ну так давай, колоти, - подбодрил белобрысый.

– Зачем?

– Да не зачем!
– ни с того ни с сего разозлился парень.
– Говорят бей!

Госпожа Арьере и сама не поняла, с чего это слушаться его начала. Наверное, детская привычка сработала: приказывают, значит, повинуйся без разговоров. Во взрослой-то жизни на неё редко голос повышали.

Так оно было или иначе, но Тиль подхромала к груде кувшинов, волоча за собой по грязи тяжелённую кувалду. Неуверенно оглянулась на парня - тот кивнул, мол: действуй. Чтобы поднять молоток, пришлось все силы, что имелись, приложить, даже в пояснице прогнуться. И Тильда не столько ударила чекмарём, сколько просто позволила ему обвалиться - бутыль лопнула, сухо чмокнув. А следом пришло кристально ясное понимание: чувствовать себя ненормальной - это неприятно.