С почтением, мэр Больших Папуасов Федя Стакан."

– Ломы и крючки, - проговорил Митька.
– Дык... Хозяйка где?

– Спит, сэр.

– Идиот. Сколько раз повторять?

Преображенский встал и прошел в комнату. На тростниковой циновке спала Машенька. Митька с грустной улыбкой присел, подпер щеку рукой и задумался.

Машенька действительно была прекрасна. Ее смуглое, почти европейское лицо с красными пухлыми губками и точеным носиком... Ее черные как смоль волосы... Ее высокая грудь... Нет, такую женщину Митька Преображенский не отдаст ни Феде Стакану, ни Дмитрию Шагину, ни самому Господу Богу.

– Сестренка моя, Машенька...
– прошептал Митька.

Длинные ресницы дрогнули. Открылись огромные глаза, в которых так хотелось утонуть. При виде печального Митьки, Машенька улыбнулась, слегка обнажив белые зубки, и протянула к Преображенскому руки.

– Братишка...

Митька прильнул к любимой и не оборачиваясь крикнул папуасу Ване, который неподвижно стоял на балконе:

– Иван!

– О?
– отозвался папуас.

– Пошел вон, болван. Я буду читать утреннюю "Таймс". И фитилек-то притуши, коптит!

Ваня привычно задернул шторы и спрыгнул с балкона.

– Милая моя, - ласково шептал Митька.
– Сестреночка... Огромные деревянные часы на стене громко отбили одиннадцать. До начала войны оставался час. Но было не до этого...

Глава пятая,

Война

Пенсионеры в трамваях

Говорят о звездной войне...

Б.Гребенщиков

– Братишки! Мужики!
– вопил вождь Больших Папуасов Федя Стакан.
– Дык, ведь я войну объявил Папуасовке, надо собрать народец!

– Шибко в лом, - отвечал за всех Саша Валенков, главный министр Больших Папуасов.
– Так кайфово лежать на солнышке...

Остальным было лень даже говорить.

– Сволочи!
– страдал Федя.
– Я за них, значит воевать буду, а они пригрелись гады у меня на груди...

– Дык...
– смущенно бубнил Саша.
– Федюнчик, ты бы папуасов собрал с копьями и трубками ихними плювательными...

– А-а-а!!! Погибну вот я один на войне! Гады!!!

Обиделся Федя Стакан. Один пошел воевать.

Он шел по песчанному берегу моря, кокосовые пальмы, как ивушки плакучие в России, клонились к самой воде, яркие попугаи орали что-то непотребное. На одной из пальм сидел папуас. Пытаясь дотянуться до кокосового ореха, он пыхтел, тужился и сопел, как паровоз.

– Эй!
– окликнул его Федя.
– На дереве!

– О!

– Ты кто?

– Мбангу.

– Не крещеный, что ли?

– Хрещеный, - ответил папуас и, не удержавшись на дереве, рухнул вниз, спугнув целую тучу попугаев.

– А кем крещен, мною али в Папуасовке?

– Тобою, - ответствовал Мбангу, с которым, как ни странно, ничего от падения не произошло.
– И в Папуасовке. Три раза, однако, крестили.

"Ловкий малый," - подумал Федя.

– Пойдешь со мной, - решил он.
– Воевать будем с Папуасовкой.

– Нельзя мне, - сделав глупое лицо, сказал Мбангу.
– У меня плоскостопие.

– И ты...
– махнул рукой Федя.
– Никто меня не любит!

Папуас долго смотрел вслед Феде, почесывая кучерявую голову, затем снова полез на дерево.

Жаркое солнце встало в зенит. Полдень поливал остров лучами. Федя вынул из кармана белый платок и повязал его на голову. Потом подумал: "Э, пусть лучше умру от солнечного удара!" - и снял платок.

– Вот умру я, умру я, похоронют меня...
– тихо запел он, шагая в сторону Папуасовки.
– И нихто не узнаит, где могилка моя...

Феде было жалко себя.

"Гад Преображенский, небось, своих спрятал в засаде, щас выскочут... Или папуасы отравленной колючкой в меня бац! И нету братишки Феденьки. Эх!"

Федя услышал хруст песка под чьими-то ногами и поднял голову. Навстречу ему шел грустный Преображенский. Митька держал в руке белый платок и, глядя под ноги, напевал "Вот умру я, умру..."

Федя Стакан глянул на платок в своей собственной руке, на платок в руке Преображенского, заплакал от радости:

– Митька! Друг!

– Федька!

Друзья бросились друг к другу, как будто не виделись больше десяти лет.

– Митька, братишка ты мой!
– орал счастливый Федя.

– Ведь ты братишка мне!
– отвечал не менее счастливый Дмитрий.