Дорогой Юстус!

Я пишу это письмо из дома почтенного Хелии, сына Арама, фарисея из Капернаума. Я исполнил свое намерение – и вот я в Галилее. Я сижу перед домом моего хозяина в тени сикоморы, раскинувшей надо мной свои узловатые ветви, и смотрю на лежащее внизу озеро. Солнце струится, как поток разогретой смолы, по крутым склонам гор, сбегающим здесь прямо в воду, и скользит по ее поверхности к чуть вздымающемуся противоположному берегу, который играет красками, словно ковер разноцветными нитями. Красиво здесь. У нас в Иудее еще прохладно, и сероватая зелень оливковых деревьев едва начинает проглядывать между пожелтевшими от зимних дождей стенами домов. А здесь сейчас чудесная пора: от заснеженных вершин еще веет прохладой, а море уже дышит теплом, как медленно тлеющий костер. Неподвижная гладь воды переливается цветными пятнами, в ней отражается небо – высокое и синее, золотое солнце, зелень гор, белизна домов, оранжевые скалы. Между этими пятнами медленно, подобно облакам, скользят треугольники парусов. Это рыбаки возвращаются с ночного лова. Может, и Он плывет в одной из лодок?

Итак, я пришел в Галилею. Возможно, мне следовало это сделать раньше… Но с болезнью всегда так: с одной стороны, это зрелище отталкивает, так что хочется убежать как можно дальше, чтобы только этого не видеть, но с другой – что-то удерживает тебя при больном, словно ты прикован к его постели. Болезнь – это тысячи взлетов и падений. Бесконечная череда приливов вспыхивающей надежды и отливов энергии и воли к борьбе. Неожиданно, неизвестно для чего и откуда появляются симптомы, которые столько раз приносили улучшение. Руфь улыбается, ест, начинает трепетать навстречу жизни… Но вот опять неизвестно для чего и откуда черной тучей надвигается ухудшение. В такие минуты я смотрю на нее, – как она лежит приунывшая, молчаливая, грустная, угасшая, – и у меня опускаются руки. О, Адонай! мне хочется убежать на край света, только чтобы этого не видеть. Или закрыть глаза и забыть обо всем… Но что толку закрывать глаза? Когда я был ребенком, я так же боялся белого плаща, висевшего в темном углу комнаты. Тогда я зажмуривал веки, натягивал на голову одеяло – и привидения не видно. Но спать все равно невозможно, потому что знаешь, что оно там… Так и с болезнью Руфи… Часто, очень часто я зажмуриваю глаза – и не вижу ее грустных глаз, безучастного движения исхудавшей руки. Но я знаю, все равно знаю, что именно так она смотрит и именно этим жестом подзывает меня, только вдобавок презирая мое бессилие.

Да, я не пришел к Нему раньше… Но, видишь ли, я предчувствую, что Он за врач. Я перевидал много докторов, которые требовали высокую плату за то, в чем они не могут помочь. Он же… не знаю, какой платы Он может потребовать от меня. Подозреваю, что Он может запросить больше, чем другие… Уже по первым словам, с которыми Он ко мне обратился… Но об этом чуть позже. Расскажу тебе по порядку обо всем, что произошло в течение последних нескольких месяцев.

Зима была на исходе, а я все еще колебался: идти к Нему или нет. Наконец дожди прекратились, впереди замаячили Праздники. Я сказал себе, что Он наверняка прибудет в Иерусалим, поэтому нет нужды искать Его в Галилее. И Он, конечно, пришел. Но Его пребывание здесь было таким кратким, что я узнал об этом, когда Его уже и след простыл. Он прибыл с толпой галилейских богомольцев и с ними же ушел обратно. Здесь, в Иудее, Он не слишком решителен: возможно, опасается судьбы Иоанна. Своим Он доверяет, но храмовому окружению старается не вставать поперек дороги. Однако перед тем как отбыть, Он сотворил такое, о чем до сих пор говорит весь город. В самом деле, не понимаю, что Он за Человек! В Нем сочетаются осторожность и дерзость, рассудительность и в то же время склонность к безумствам. Вот послушай. Тебе известно, что в одной из наших Овечьих купален в Везефе ежегодно в дни Праздников происходит такое чудо: вода вдруг начинает бурлить и пениться, и тот больной, который первым успевает в нее войти, – тотчас выздоравливает. Ты меня, конечно, сейчас спросишь, почему же я до сих пор не отнес туда Руфь? Но ты только представь себе этот притвор, переполненный беднотой и нищими… Нет такой болезни, с которой бы ты там не столкнулся. Каждый камень пропитан п°том, гноем и мочой, мухи носятся тучами, облепляя глаза, нос, рот. Лежащие там бедняки ждут не дождутся наступления чуда: едва лишь вода шелохнется, они разом бросаются в нее, толкаясь и давя друг друга. В такой момент никто из них не остановится перед тем, чтобы убить ближнего, вставшего у него на пути.

Я принадлежу к людям, которые не умеют толкаться и караулить момент, чтобы обойти других. И дело не в том, что я так уж щепетилен по отношению к ним. Буду с тобой откровенен: если бы я мог купить себе доступ к воде, я бы не колеблясь сделал это. Мне думается, что у меня есть большее право на это чудо, чем у большинства из гнуснейших греховодников, лежащих там. Но бороться за место, за первенство? На это я не способен. Вот тут-то я и начинаю сам себя убеждать, что еще неизвестно, удастся ли мне в такой давке вовремя поспеть в воду. К тому же и Руфь может подхватить там какую-нибудь мерзость… Как я уберегу ее от столкновения с больными, один вид которых наводит ужас? Кто гонится за чудом, тот должен все поставить на карту. Я же не люблю рисковать. Такого рода решение не для меня. Предпочитаю действовать не торопясь, соблюдая меру и не теряя рассудка.

Итак, Иисус пошел в купальню. Он всегда умеет затесаться в самую мерзкую, самую грязную, самую отталкивающую компанию. Он ходил между людьми, дышавшими болью, нетерпением и завистью к тем, кто сумел занять лучшие места поближе к берегу. Наконец Он остановился рядом с человеком, который, по всей видимости, давно болел и многие годы безуспешно тщился вовремя кинуться в воду. Учитель часто так поступает: останавливается рядом с кем-то, кто и не звал Его, задает вопросы, не нуждаясь в ответах… Он обратился к больному: «Хочешь быть здоров?» Тот, естественно, немедленно принялся выборматывать все свои жалобы: «Да кто же не хочет? Я уж сколько лет лежу… И что с того? Не могу… Нет силы в ногах. Никогда не успеваю. Ох, эти злые люди… Видно, так и придется умереть. Вот бы Ты, Равви, постоял около меня, а когда вода тронется, скоро меня бы туда и снес… Да уж знаю, что Ты не захочешь… Такая уж моя судьба…» Он бормотал что-то в этом роде, как всякий, для кого болезнь срослась с жизнью и заслонила весь мир. Но Иисусу словно надоели эти сетования, и он прервал их, коротко бросив: «Встань, возьми постель твою и иди…» И больной встал! Тотчас встал на ноги, закинул за плечи то, на чем лежал, и пошел. Он даже не поблагодарил Назарянина, потому что Тот сразу растворился в неизвестно откуда понабежавшей толпе.

Когда больной шел по городу со своей ношей, его остановили наши хаверы. Они были возмущены: разве не сказано, что нельзя носить тяжестей в праздничный день? А это был шаббат! На выздоровевшего посыпались упреки, он же отговаривался тем, что Тот, Кто исцелил его, велел ему взять свою постель и идти домой. Снова мне сдается, что у Этого Человека сила превосходит разум. Зачем непрошено исцелил Он больного, да еще в шаббат? Не мог подождать до следующего дня? И разве тот человек как-то особенно заслужил, чтобы именно его исцелили? Он наживает Себе врагов без всякой надобности, ибо уже и наши начинают поговаривать о Нем с неприязнью. Неразумно провоцировать окружающих дурным примером. Мы существуем для того, чтобы заботиться об очищении, и всякий, кто нарушает предписания, неизбежно восстанавливает нас против себя. Мы, фарисеи, печемся о том, чтобы каждое наше слово и каждый поступок служили примером для воспитания толпы. Пусть Он и творит добро, но Он портит чернь тем, как Он это делает! Но если бы все на том и закончилось! В тот же вечер исцеленный повстречал Иисуса в Храме и вскричал: «Смотрите, смотрите, вот Тот, Который меня исцелил. Великий, мудрый Пророк…» На эти крики сбежались люди и окружили их тесным кольцом, среди них были несколько фарисеев и книжников. Один из них, Саул из Хеврона, обратился к Назарянину:

– Ты совершил грех, исцелив этого человека в шаббат. И еще увеличил Свой грех, веля ему в священный день нести постель свою домой…

Послушай, что Он ему ответил. Если бы Он пустился в толкование галах, то, возможно, они бы вместе и нашли какую-нибудь формулу, оправдывающую такой поступок. А что же Он? Голосом спокойным, но острым, как меч, Он произнес:

– Отец Мой всегда делает, и Я делаю то же…

Ты, конечно, понимаешь, что все почувствовали себя оскорбленными. До сих пор ни один из пророков не смел называть Предвечного Своим Отцом! Я допускаю, что Этот Человек и в самом деле несет свет истины пресвятого Адонай. Я готов это признать… Но какова же должна быть гордыня, чтобы считать себя ближе к Всевышнему, чем прочие смертные! Кто-то крикнул:

– Не кощунствуй!

Он, казалось, не слышал этого окрика и продолжал Свою мысль:

– Сын должен во всем брать пример с Отца. Ибо Отец любит Сына и показывает Ему все, что творит Сам. Дела больше сих еще увидите, и будете им дивиться… Ибо как Отец воскрешает мертвых, так и Сын возвращает жизнь, кому захочет. Всю власть Отец отдал Сыну, дабы все чтили Сына, как чтут Отца. Кто не чтит Сына, тот не чтит и Отца, пославшего Его. Посему слушайте! – В Его голосе зазвенело торжество, как всегда, когда Он говорит ошеломляющие вещи, за которыми открывается неизмеримая бездна. – Верующий в слово Мое и верующий в слово Отца Моего имеет жизнь вечную. Наступает время, когда и мертвые услышат глас Сына и, услышавши, оживут. Отец дал Сыну власть производить и суд, потому что Он есть Сын Человеческий. Я ничего не могу творить Сам от Себя. Когда творю суд, сужу волей пославшего Меня. И не Я свидетельствую о Себе, но Отец Мой свидетельствует обо Мне. Вы хотели, чтобы Иоанн открыл вам, кто Я. Я же имею свидетельство больше Иоаннова, хотя и был Он светильником, горящим великим пламенем. Ибо дела, которые Я творю, говорят вам о том, что это Отец послал Меня.