– Хватит слов! Давай чудо!

Другие тоже подхватили:

– Сделай чудо! Чудо! Хотим чуда! Слышишь! Хватит речей!

Он холодно смотрел на них… Нет, это не то слово! Он никогда не смотрит холодно. Однако когда люди настойчиво домогаются от Него того, чего Он не хочет или не может дать, Его взгляд порой делается стеклянным и неподвижным, как будто Он пытается сдержать слезы. Он глядел на них поверх свитка жалоб Исайи. Толпа кричала все громче и дружнее:

– Сделай чудо! Хватит слов! Сделай чудо! Хотим чуда! Мы требуем чуда!

Может быть, Его братья тоже кричали вместе с другими? Он продолжал стоять перед этой ревущей толпой. Если Он знает людей, то должен понимать, что в подобной ситуации фокусник всегда вынужден уступить: ведь была задета гордость Назарета. Он мог бы сначала совершить чудо, а потом уже швырять им в лицо обвинения в лживости, непорядочности, бессердечии, – вот тогда они бы смиренно выслушали Его. Но Он высказал им то, что Он о них думает, а чуда совершить не захотел. Или не смог? Исцеляя больного, Он иногда произносит: «Вера твоя спасла тебя». Может быть, для того, чтобы оделить человека Своей благодатью Ему необходима готовность того принять дар, а если это не так, то и добро может обернуться злом? Он был неумолим. Толпа начала топать:

– Чудо! Чудо! Хотим чуда! – кричали они.

Он молчал, не двигался с места. Дав им возможность пошуметь вволю, Учитель поднял вверх руку в знак того, что будет говорить. Все разом стихли, уверенные, что выиграли. Они ожидали, что вот сейчас Он спросит их с учтивой улыбкой: «Что же вы хотите, чтобы Я совершил перед вами?» С губ любого уже готовы были сорваться сотни пожеланий: пусть каждый назарянин немедленно обнаружит у себя ларец с золотом; пусть земли вокруг Назарета станут в десятки раз плодоносней; пусть источник, к которому приходилось спускаться к подножию горы, перенесется на вершину; пусть скот родится жирнее и никогда не болеет…

Он говорил:

– Вы ждете от Меня чуда. Вы кричите: «Чужих лечил, покажи теперь, как умеешь лечить Своих. Ну-ка покажи и нам что-нибудь такое, чего еще нигде не видывали прежде. О Тебе говорят и в Капернауме, и в Кане. Мы не хотим быть хуже других». Вы ведь именно этого хотите? Истинно говорю вам: нет пророка в своем отечестве, враги ему дом его и родные его. Вспомните, что ни одной из вдов израильских не была поручена забота о Илии, но только финикиянке из Сарепты Сидонской. И не прокаженных израильтян послал Елисей к Иордану, чтобы омылись в нем семикратно, а сирийского военачальника.

Мне кажется, что я своими ушами слышу тот крик, который потряс синагогу после этих слов. Он задел их за живое. Толпа заволновалась, словно лес, в который ударил ветер, и ринулась на Него. Говорят, что каждый назарянин – прирожденный убийца. Пророку предстояло жестоко поплатиться за Свои дерзкие речи. Сотни рук потянулись к Нему и под всеобщий рев, свист и крики Его выволокли из синагоги и повлекли дальше через весь город. За последними постройками Назарета есть крутой обрыв, туда и препроводили Пророка. Если бы Его столкнули вниз, то Он поломал бы Себе руки и ноги, а мог бы и просто погибнуть. Он безропотно позволил им протащить Себя до этого самого места, потом вдруг резко тряхнул плечами – и преследователи разлетелись в стороны, как осенние листья с потревоженного дерева. Он не боролся с ними, одного лишь намека на сопротивление было достаточно, чтобы весь этот разъяренный, однако же трусливый сброд отпрянул от Него. Чудотворец может быть и опасен: ведь толпа верит, что Он не то, что не смог, а не захотел совершить для них чудо. Итак, Он раздвинул их, как мутную воду, и прошел посередине. Никто и не пытался преградить Ему путь. Они застыли в неподвижности со скрюченными, как когти, пальцами, крик замер на их раскрытых губах. Пройдя мимо них, Он обернулся. У Него был взгляд, который я называю «холодным», но в нем сквозило и удивление. Он уходил все дальше и дальше – неспешная одинокая фигура… Все Его ученики попрятались в кусты. Он шел сгорбившись, словно под тяжестью тяжелого бремени. Обернулся еще раз: с горы Ему был виден весь Назарет, неравномерно разбросанный по травянистому склону горы. Здесь прожил Он годы, когда еще был никем. Сегодня, когда другие города распахнули перед Ним свои врата, Его родной город отрекся от Него, оттолкнул. Он должен был бы презирать их. Но вместо гнева Он опечалился: поднес ладони к лицу – и плечи у Него задрожали. Ты можешь себе представить – Он плакал! Что Он оплакивал? Низменную жизнь среди скверных людей? Иуда, однако, утверждает, что Он плакал, и плакал долго.

Похоже, что нередко Ему случается плакать. Он, Который столько может, плачет, видя страдания и слезы других. В Нем как будто живут два человека: один знает, что способен исцелять, однако вовсе не торопится этим воспользоваться; а другой словно крадет у первого его чудотворную силу ради какой-то иной справедливости, которая, сдается мне, предполагает вовсе не целительство и не выставление напоказ своей сверхчеловеческой силы…

Иисус не исцелил ни одного из страждущих назарян, хотя все они были уверены, что именно для них Он совершит величайшие чудеса. В других местах Его и не просили, а Он исцелял. Здесь этого ждали, а Он прошел равнодушно. Нет, не равнодушно. Ты уже, наверное, заметил, как часто я вынужден заменять слова. Но если даже наши суждения о других людях зачастую страдают излишней упрощенностью, то наши суждения о Нем заведомо обречены на это. Вместо того, чтобы говорить «прошел равнодушно», мне следовало бы сказать «прошел, изображая равнодушие». Однако «изображая» – тоже неточно. Он ничего не изображает. Он порывист в чувствах, но в то же время, как никто, умеет быть господином Своей воли. Он такой же человек, как каждый из нас: Он должен есть, пить, спать, любить, страдать. Нет такой человеческой слабости, которая не была бы Ему присуща. Но речь идет только о слабостях. Тебе не кажется, Юстус, что очень часто мы слабость приравниваем к греху, а добродетель представляем себе как отсутствие слабостей? В то время как между человеческой слабостью и грехом пролегает граница, подобная той, что отделяет болезнь от смерти. Не каждая болезнь кончается смертью, не каждый больной обречен умереть. Существует некий переломный момент. Он-то и есть самый главный. И добродетель не всегда далеко отстоит от этой грани. Порой ее можно обнаружить у самого края. Как раз там, где ей труднее всего появиться.

Нет здесь больше Пророка из Назарета. Он ходит по Галилее, исцеляет, изгоняет бесов, проповедует Свою правду, где только и речи что о любви и всепрощении. А я так и остался наедине с болезнью Руфи и будоражащей мыслью о том, что Он мог бы ее спасти, но я не попросил Его об этом. Сам не знаю, почему так вышло…

А что если пойти за Ним?

Уже пару дней меня преследует мысль, что ведь я могу отправиться в Галилею, отыскать Его и попросить о помощи. Неужели бы Он отказал мне? Смешно, но я даже не могу себе представить самой возможности отказа. Кто Он и кто я! Вчера я поделился этой идеей с Иудой. Тот немедленно начал уговаривать меня отправиться в Галилею. Не знаю, как уж он надеется на этом заработать, однако уговаривает меня с подозрительной горячностью.

А что если я пойду к Нему, а Он ничего для меня не сделает? Повозка катится вниз с молниеносной быстротой. Нет, Он не посмеет мне отказать! Для других Он вон сколько сделал, и безо всякого видимого усилия. Пусть Он вылечит Руфь. Тогда…

Собственно говоря, зачем вообще Он исцеляет? Ведь Он не врач, который видит в этом свое предназначение. Он исцеляет как бы вопреки Себе. Будто подавая знак. Но какой знак? Что он обозначает? Пусть Он вылечит Руфь! Пусть только Он спасет ее! Вся моя жизнь зависит от ее выздоровления!