В прихожей нахожу умывальник, рулон бумажных полотенец и наспех стираю с себя грязь. Потом мою руки, лицо, шею, и подставляю голову под струю холодной воды, наблюдая, как стекающая в раковину чернота постепенно светлеет, а крупинки земли оседают на стенках.

Тем же бумажным полотенцем обтираюсь, не экономя рулон, после чего возвращаюсь к Вике. Она сидит за столом в другом конце комнаты, подальше от дивана с отключившимся Гречкиным.

– Фил, оденься пока в это, – она протягивает мне добытое из хозяйского гардероба.

Натягиваю охотничьи штаны, свитер с высоким горлом, шерстяные носки, ноги обуваю в высокие берцы. Они немного жмут, но терпимо.

Сажусь рядом.

– Расскажи, что произошло?

– Вчера приехала к тебе после работы. Ты не открываешь…

– А ключи ты отказалась брать…

– Да-да, так что стояла на площадке и звонила тебе. – Ее взгляд затуманивается, и она бесстрастно, рублеными предложениями, рассказывает дальше. – Ты не отвечал. Я решила, что что-то случилось. Забеспокоилась. Спустилась вниз. Твой сосед – какой-то старик – сказал, что сидит здесь давно, но тебя не видел. Я пошла в твой фитнес, нашла тренера по боксу. Он подтвердил, что ты был, но давно ушел. Все это время я продолжала тебе звонить. Не знала, что еще делать. Набрала Киру, но она сказала, что с тобой не говорила и не виделась. Она распереживалась, но тут от тебя пришла эсэмэска.

– Это был не я.

– Теперь я знаю, но в тот момент успокоилась и успокоила Киру.

– Что было в эсэмэске?

– Сейчас, – она достает из сумки телефон. – Вот, смотри.

Я пролистываю нашу с ней переписку до вчерашнего вечера. Первое не мое сообщение гласит: «Викуся, встретил друга детства, сидим с ним в кабаке „Три медведя“!!! Подгребай!!!». Чуть ли не после каждого слова стоят многочисленные скобочки – смайлы.

– Викуся?

– Ага. Кто это писал, как думаешь?

– Скорее всего, Лучок. Тот, что рядом с кочергой.

Она бросает взгляд на наркомана, и ее лицо искажается от отвращения.

– Всю дорогу сюда всякие мерзости мне нашептывал в ухо, лапал. Тварь! – она внезапно меняет интонацию. – Слушай, а, вообще, он дебил, конечно. Три восклицательных знака! Туева хуча смайлов! Он меня за дуру держал?

– Что ты подумала?

– Ничего конкретного, но в груди как будто засело что-то тревожное. Я еще решила – странно, что ты на звонки не отвечаешь. Так что сразу перезвонила, но вместо ответа увидела новое сообщение.

– «Не могу говорить!!! Ответь так!!!», – цитирую я следующую эсэмэску Лучка. – Говорить не могу, ага. И абонент не абонент. И ты отвечаешь ему…

– Да, написала, все, что думаю. Что ты, Фил, придурок, и шутки у тебя дурацкие, и чтобы ты не звонил больше. А заодно спросила, кормил ли ты хомячка Мишу, или мне это сделать…

– И я «отвечаю», что кормил… Умница!

– Тогда я написала, что хомячка Мишу съела кошка Вася, а сама пошла в полицию. Лучше бы не ходила! – голос Вики меняется и отдает казенной канцелярщиной. – «А вы ему кем приходитесь?», «Сколько времени прошло с момента пропажи? Часа три-четыре? Девушка, да вы издеваетесь!», «Загулял ваш мужик, обзванивайте любовниц!»…

Она умолкает, задумывается, а потом, всхлипывая, продолжает:

– Прости, родной, но я психанула! Решила, что менты правы, и ты просто загулял, а телефон потерял – то ли по пьяни, то ли еще как. В общем, я поехала к себе, а с утра, еще раз набрала – ты был недоступен – пошла на работу. Звонила тебе весь день – и на домашний, и на сотовый, – и только вечером мне ответили. Тот второй, который лицом в пол. Сказал, что ты попал под машину и лежишь в первой городской. И я – дура, дура! – сломя голову помчалась туда, даже не позвонив и не уточнив в больнице, действительно ли ты там! Хотя… Ты же был без документов, и мне вполне могли ничего конкретного и не ответить.

Я обнимаю и глажу ее по голове. Успокоившись, она заканчивает рассказ:

– Подъехала к приемному, вышла из машины. Пока оглядывалась, куда идти, зарулили они, затолкали к себе. Этот вот, который эсэмэски строчил, сразу нож к горлу приставил, мол, рыпнешься – порежу. Привезли сюда, заставили раздеться и встать на колени перед этим, – Вика стреляет глазами в сторону Гречкина. – Тот стал меня мять, щупать, и я укусила его за руку. Он заорал, как свинья, ударил меня в живот, а эти уроды заклеили мне рот скотчем. Потом они ушли и вернулись уже с тобой. Пока их не было, этот рассказывал, в чем ты провинился, и что тебя ждет. Тебя, твоих родителей, Киру…

Со стороны Гречкина слышится какой-то шорох – он пришел в себя. Мы синхронно поворачиваем головы в его сторону. От Викиного взгляда сквозит испепеляющей ненавистью, да и мой далек от благодушия.

Чиновник начинает что-то мычать, и, дергаясь, падает с дивана.

– Очнулся, падаль… Посиди здесь, – прошу я Вику, а сам иду к нему.

Беру нож и провожу острием по его груди:

– Дернешься, воткну в глаз. Кивни, если понял.

Гречкин кивает, как болванчик. Индикатор страха заливается полностью – мразь боится. Правильно боится. Срываю с его рта скотч, и чинуша как-то по-бабски взвизгивает – вместе с лентой сдирается щетина.