— Ну?.. И ты?..

— Руку ему подала, помогла залезть на подоконник. Он просил гладить его, говорил про какого–то космополита, а я его… за окно. Он и полетел.

— Что же ты раньше не сказала?

— А что?

— Нас искать будут.

— Да будут ли?

— А как же. Человека убили!

— Убили. Так сам же он… полез ко мне.

Помолчали с минуту, смотрели одна другой в глаза. Нина сказала:

— Вряд ли они… искать будут? Представляешь, грязь ка- кая! — девчонка голого за окно выбросила! Тут звону будет! — все газеты мира распишут. Кому такая слава нужна. Да и тех… узбека и цыганку… — их ведь затаскают.

— А как же?..

— Постараются замять дело. Найдут его тело и по–тихому домой переправят или еще куда, но только без шума. Скажут, приступ случился. Я так думаю. Западный мир таков — тут все дела посредством денег решают.

— Он за меня сто тысяч долларов отвалил. Сама слышала. Вот эти денежки и пустят в ход.

Постояли у края воды, подумали. Нина все больше укреплялась в своих предположениях.

— Нет, нет — и думать нечего. Да они о нас никому не скажут. Кто и видел нас — и тому рот заткнут. На это миллионы бросят. Он–то, воздыхатель твой, миллиардер какой–то греческий. С ним тут в отеле или в особняке каком целый штат сотрудников живет: секретари, референты, юристы. Да они золотом всех обсыпят, лишь бы историю замять. Вот только нам с тобой что делать?.. Перво–наперво, Качалину позвоним. Пусть приезжает, и мы расскажем ему…

— Нет! — вскричала Саша. — Не хочу Качалину… ничего говорить. Не хочу, не хочу!.. — топала ногами по воде, хваталась за голову. Нина Ивановна обняла ее, привлекла к себе.

— Ну, ладно, ладно, дурочка. Не скажем мы Сергею, утаим от всех. Только ты не плачь и ничего не бойся. Там, в аду, ты вон каким была молодцом, а теперь расквасилась.

Нина Ивановна утирала платочком слезы Александры, прижимала к груди ее головку, целовала волосы.

— Я ведь жизнью своей тебе обязана. Мы теперь друзья до гроба. А я умею хранить верность в дружбе. Ты на меня во всем можешь положится. Сейчас мы с тобой искупаемся, а потом пойдем вот в тот ближний пансионат, позвоним Качалину.

Кинулись в океан, плавали, дурачились и смеялись как дети. Нервы вдруг получили разрядку, они и холодной воды не слышали; им было хорошо, весело — в одночасье отлетели все страхи.

Потом они одевались, причесывались и пошли звонить Качалину. При первом же сигнале он схватил трубку:

— Где вы находитесь? Что с вами? Вы нас перепугали до смерти!

— Мы заехали на пляж Клондайк. Это совсем недалеко. Приезжайте за нами.

— Клондайк?.. Ага. Вот Шахт говорит, что там есть дощатый причал; «тещин язык» называется. Подходите к его краю и ждите катера. Мы возьмем вас на яхту «Янтарь».

Так назвал Сапфир купленную здесь у какого–то богача яхту — в честь того поселка под Ригой, где он родился и где похоронены его родители. Теперь по завещанию и его похоронили там же, в фамильном склепе Сапфиров.

Не прошло и получаса, как наши путешественницы всходили на трап яхты и их встречал галантный капитан и вся компания друзей.

Яхта взяла курс на северо–запад, на остров Кергелен-2.

Женщин по правому борту вел Гиви Шахт. Он торопился, забегал вперед, но потом оборачивался и просил идти быстрее.

— Куда вы нас ведете? — обращалась к нему Саша.

— А где вы будете жить? — спрашивал в своей обыкновенной манере Шахт. — Здесь, на борту, или там, на носовой палубе у ног своего отчима? Да?..

Впереди по борту на самом кончике носа возвышалась скульптура человека, обращенного лицом к палубе. А на палубе наглухо принайтованы кресла, столы и столики. По сторонам деревянные лавки. И над всем этим в позе гостеприимного хозяина, расставив широко ноги и жестом руки приглашая гостей к трапезе, стоял искусно вырезанный из эвкалипта Сеня Сапфир. Это был подарок капитана хозяину на день его пятидесятилетия. Сапфир, оглядев скульптуру, будто бы надул пухлые малиновые губы и сказал: «Это ни к чему».

Но никаких распоряжений по поводу своего эвкалиптового двойника не сделал. Так она и осталась стоять тут, скульптура русского олигарха, размерами похожая на памятник Гоголю, недавно установленный в Петербурге, а своей окрыленностью и зарядом вдохновения чем–то напоминавшая Пушкина, стоящего в сквере перед Михайловским дворцом.

— Я хочу жить вместе с Ниной Ивановной.

— Вместе? — остановился Шахт. Но тут же согласился. — Будете вы жить вместе. Я приказал выделить вам каюту хозяи- на — самую большую, из трех помещений.

— Приказали? Кому? — не унималась Саша. Она хотя еще и не полностью отошла от недавнего потрясения, но тут на нее напал стих словоохотливости.

— Капитану приказал. И сам себе.

— А вы разве хозяин яхты?

— Саша! — остановился Шахт. — Прекрати язвить. А то суну тебя в крохотную матросскую каюту — будешь знать!

— А что, это хорошо. И если матрос со мной — тоже хорошо. Он будет меня защищать.

— Сашенька! — приструнила ее Нина Ивановна. — Рано тебе еще с матросами.