Уильям едва заметно покраснел, он выглядел необычно скованным, без сомнения, вспоминая о том, как всего за несколько недель до того, он помог донести меня из ванной фактически голую. С тех пор он ни разу не посмотрел мне в глаза. Да и как он мог, не обнаружив свой стыд и свою вину за то, что тайно сговорился об этом фальшивом браке, хотя именно он разливал шампанское на свадебном завтраке моей матери.

— Лично я, — продолжила Нэнси, чтобы не отвлекаться от планов, — не могу себе представить, что плохого в том, чтобы посидеть около вершины Лонг-уока, устроить там пикник, разглядывая прекрасных леди и господ, прогуливающихся мимо, поскольку я действительно очень люблю смотреть на леди! Вы имели обыкновение брать нас, когда мы были моложе, не так ли, Уильям. Я, вы и Чарли, помните? — Она надавила на него еще сильнее: — Разве вы не думаете, что мы могли сделать это еще раз по старой памяти?

Он покраснел теперь более заметно, и я увидела, что этот ледяной человек в конце концов мог растаять, явно реагируя на кокетство симпатичной служанки.

— Хорошо, я не… — но он не закончил фразу, прерванный намного более глубоким, четким голосом, который отозвался эхом из прихожей. Неожиданно появившийся дома, Тилсбери поставил большие кожаные сумки на черно-белые плитки и громко объявил:

— Мне кажется это прекрасной идеей! В конце концов, все дела теперь завершены. Мы отправляемся послезавтра, почему бы не отпраздновать наш отъезд из Англии, начало нашей новой жизни! — войдя в комнату, он широко улыбнулся: — Иди, Уильям, подготовь все для пикника. Мы выйдем в три. Я только жду телеграмму из Нью-Йорка, чтобы удостовериться в деталях. Что-нибудь еще или я могу оставить вас здесь? Да, — воскликнул он, снимая жакет и беря большую чашку кофе, — маленькая вечеринка на королевских лужайках будет прекрасна, — добавил он, глядя прямо на меня. — Мы все поднимем тост за замок и королеву, живущую в нем, поскольку она была более чем добра к нам!

Мы оба знали, что он имеет в виду бриллиант, и я вспомнила о той ночи, когда он нарядился Херне и выл, как демон, стоя на стенах. Казалось, это было целую вечность назад и походило на сон.

— Может, мне купить свежую землянику на рынке? — предложила Нэнси. — Чтобы приготовить настоящий английский чай.

Она была сама невинность и хитрость, и я предположила, что она использует это поручение, чтобы передать сведения о нашем местоположении Чарльзу, хотя начала волноваться на случай, если она думает, что мы сможем сами добежать от Лонг-уок до реки, но тогда у нас будет мало шансов. Тилсбери и Уильям бегали явно быстрее, к тому же мы были обременены юбками и ребенком. Но Нэнси являлась кем угодно, но только не дурой. Я должна была доверять ей и надеяться на лучшее.

— Земляника — это замечательно! — ответил Тилсбери, никогда ни на мгновение не сомневаясь в верности своей маленькой рыжеволосой служанки — своей дочери Нэнси.

Так же верно, как и то, что ночь следует за днем, так же и пути наших судеб начинаются с того момента, когда мы рождаемся. И моя судьба собиралась совершить поворот, хотя кто знал, в каком направлении? Вода звала… но была ли это река или океан?

Я сидела на накрахмаленной белой ткани, каждый нерв в моем теле был напряжен от тревоги. Я вздрагивала от зова случайного чувства, именуемого надеждой, неслышного любому уху, кроме моего собственного.

Уильям собрал корзину, поместив в нее больше пищи, чем мы когда-либо смогли бы съесть. Элен тряслась над салфетками и тарелками и наливала замороженный лимонад из большой раскупоренной бутылки, нервно захихикав, когда часть его пролилась на ткань. Тилсбери лежал на боку и медленно глотал из горлышка воду, вытянув длинные ноги и подняв руку, чтобы защитить свои сощуренные глаза от жестокого яркого солнечного света. Как и я, он наблюдал за Нэнси, прогуливавшейся на расстоянии по гравию с Адамом на руках; широкая тень от ее соломенной шляпы защищала его лицо.

Между деревьями бегали три или четыре ребенка, смеявшиеся и кричавшие, игнорировавшие просьбы своих родителей поскорее спешить домой. Хромающая старая леди бросала мячик для своей собаки, суетившейся без толку и напрасно тявкавшей на свою госпожу, чтобы та участвовала в игре. Позади нас стоял черный открытый экипаж, запряженный большой коричневой лошадью. Кучер, горбатый старик с длинной седой бородой в черном котелке, переправлял туристов от ворот замка вниз, туда, где Лонгуок тянулся за дорогу приблизительно на половину мили. И оттуда они пристально глядели назад, рассматривая замок во всем его великолепии.

— Какая тоскливая профессия, — я наблюдала, как он проехал, — постоянно ездить, и всегда с незнакомцами. Одно и то же каждый день. Это, должно быть, невероятно скучно.

— Это зависит от того, как ты относишься к этому, — ответил Тилсбери. — Он мог бы ответить, что это дает преимущество полной свободы, никаких забот, красивый вид. Каждый день одно и то же, предсказуемый результат и так же, как кто-то стремится взять банк в карточной игре, простая поездка домой; и никаких забот. Есть очень много преимуществ в тихой, предсказуемой жизни… хотя, конечно, это бы нам не подошло.

Элен согласилась со мной, говоря, что это скучно, но Нэнси, которая присоединилась к нам, чтобы взять немного пирога, презрительно рассмеялась, утверждая, что все что угодно предпочтительнее, чем работать посудомойкой, поскольку ничего нет хуже, чем чистить ночные горшки, и сказала, будто даже уборка лошадиных экскрементов предпочтительнее этого.

Бедная Элен была задета этими жестокими бессмысленными словами.

По мере того как шло время, я начинала все больше опасаться за то, о чем Тилсбери думал или о чем подозревал. Он говорил очень мало, просто глядел вдаль, сжав губы, он сосал травинку. Мы с Элен ели вишни и бросали косточки в траву, смеясь и угадывая, чья упадет дальше. Она спросила, вырастет ли там вишневое дерево. Я пошутила над ней, сказав, что оно могло бы вырасти, зная очень хорошо, что ничто дикое или незапланированное никогда не взойдет на этой утоптанной ровной земле.