Я столько раз слышала этот перезвон, но сегодня, казалось, что-то было не так.

Я почувствовала необъяснимый страх. Дрожь, возбужденное покалывание прошло по кончикам моих пальцев, по рукам, потом переместилось к плечам и спине, затем к корням волос, и, кажется, пробралось даже под череп. Периодически у меня что-то стучало в голове, изгоняя любые мысли и помещая вместо них пугающее убеждение, что…

…здесь произошло что-то странное. Удары часов звучали снова и снова; длительная-низкая вибрация звука. Очарованная, я стояла в смятении, и затем, когда снова взглянула в зеркало, комната поплыла передо мной, наполнившись темными тенями, раздуваясь и изгибась, словно теперь я стояла над морем, над темной колышущейся водой.

Пока звучал стонущий грустный звон часов, Парвати, стоящая на столе, стала напоминать русалку, в короне которой горел обрамленный серебряным лунным лучом рубин. На тумбе передо мной появилось нечто новое — грязный зеленый медный таз, наполненный густой, черной и вязкой жидкостью. Наклонившись, я почувствовала запах теплой крови, резкий и жесткий. Меня бросило в жар от моего предположения. К моему ужасу, мои руки непроизвольно потянулись вперед, беря чашу и поднося ее к моим губам. Мне захотелось, чтобы мне стало плохо: ощутить приступ тошноты, подступившей к горлу, мерзкий привкус во рту, содрогание желудка.

Но жажда была такой нестерпимой и сильной… почти непреодолимой. Голова болела, в висках пульсировало словно от звона. От этой тупой нестерпимой боли я закрыла глаза. Снова открыв их, я начала задыхаться от волнения и опрокинула чашу, пролив кровь на платье, потому что кто-то абсолютно неподвижно стоял рядом с Парвати. Я сразу узнала его. Альберт выглядел точно так же, как тогда в прихожей.

Он смотрел на меня тем же пристальным жалобным взглядом. Затем он поднял руку, хотя очевидно, что это потребовало значительных усилий, словно воздух вокруг был физически тяжелым. Наконец ему это удалось, и он указал пальцем на рубин, на котором все еще светился луч лунного света. В моей голове усилились вибрации, так как видение приближалось и удалялось… снова приближалось и удалялось, пока наконец все вокруг опять не стало прежним… только вялое эхо звука, едва различимо висело в воздухе. В комнате позади меня, которую я видела перед собой в зеркале, кроме меня не было ни единой души, но, когда я взглянула вниз, я издала неожиданный неясный возглас сожаления, потому что чаша с кровью также исчезла. Мое платье было сухим, без каких-либо темных, багровых пятен и…

…послышался другой звук — обыденный, привычный. Я услышала, как вставляют и поворачивают ключ, а затем шум открывающейся двери и мамин голос, зовущий меня из прихожей. Я бросилась ей навстречу, радостная, что она вернулась домой, что вышла из своего ужасного транса. И, бросаясь в ее объятия, я воскликнула:

— Мама! Где ты была все это время? Я так беспокоилась…

— О, Алиса, ты все еще не спишь! Извини, что напугала тебя.

Она произнесла эти слова невнятно, а затем, словно пьяная, облокотилась на стену:

— Скажи, что ты не очень сердишься. Я боюсь, что задремала, когда возвратилась домой, чтобы проверить огонь. К счастью, я попросила извозчика подождать, в конце концов он поднялся и постучал, чтобы посмотреть, где я, и отвез меня обратно на бал, где я повсюду тебя искала. Мистер Льюис не имел ни малейшего представления, где ты можешь быть, но потом я столкнулась с Чарльзом Эллисоном. Он рассказал мне, как встретил тебя и взял на себя обязанность доставить тебя домой… что, я должна сказать, ему совсем не пристало было делать. Но тем не менее ты здесь, в безопасности, и, ты знаешь, после всей этой суеты и беспокойства, — она засмеялась нарочито громко, — камин был в порядке, за ним все это время следили! — Зевнув, она продолжила: — О моя дорогая, ты должна идти спать. Ты выглядишь уставшей — и я, знаю, тоже.

— С Новым годом, мама, — сказала я, видя, как она отворачивается и начинает подниматься по лестнице, не удосужившись даже просто поцеловать меня на ночь, и почти побежала за ней, чтобы рассказать ей о призраке Альберта и спросить, что мог означать тот указующий перст. Но я побоялась, что она не станет слушать меня. А если честно, еще больше я опасалась того, что мама подумает, будто это видение — доказательство тому, что я готова пойти по ее стопам. Поэтому я промолчала.

На следующий день я проснулась рано.

Снаружи было все еще темно. У меня немного болела голова, но больше не осталось никаких признаков ночного происшествия, помимо опасения, что могло означать видение крови и странное возвращение призрака. Но, хотя страх был сильный, его заглушало сильное нервное возбуждение, когда я думала о Чарльзе Эллисоне, его прикосновениях и поцелуе.

Мама все еще находилась в постели. Проходя мимо ее двери, я услышала громкий храп. Я спустилась в прихожую. Рядом с моими туфлями на коврике лежало письмо, и оно было адресовано мне! Я никогда не получала никаких писем, но сегодня, в первый день 1863 года, одно письмо ждало меня. Я подняла его и распечатала, сразу догадавшись, что оно от Чарльза, и хотя, возможно, я ничего не знала о том, как вести себя с мужчиной, я очень хорошо понимала, что молодая незамужняя леди не должна получать писем от джентльменов. И в этой ситуации, когда и мама, и Нэнси могли обнаружить его раньше, конечно, он не имел права так рисковать, хотя я очень надеялась, взбегая наверх, чтобы прочитать письмо в одиночестве, что слова Чарльза будут столь откровенными, насколько это возможно. Но то, что я обнаружила, сильно меня разочаровало.