— О да, мэм, — прозвучал четкий ответ. — В этом у меня нет никаких сомнений.

Наступило Рождество, а Тилсбери все еще не вернулся.

После той злополучной ночи в замке в нашем доме царило подавленное настроение. Я была расстроена из-за обиды, которую мы, возможно, нанесли королеве, и испугана появлением неземного, воющего существа. Мама потребовала от меня держать все в тайне, а затем не захотела говорить о вечере вообще. Она ушла в себя, отказывалась от любых приглашений, как личных, так и деловых, не желая принимать никаких посетителей.

Мама объясняла это усталостью, но я опасалась, что ужасный сеанс только усилил ее желание покинуть Виндзор и начать новую жизнь в другом месте. Конечно, если ее привлекательный сообщник когда-либо снова появится. Несомненно, была и другая причина постоянного плохого настроения мамы. Хотя одна из нас была бы счастлива никогда больше не видеть тех темных глаз, но другая отчаянно жаждала этого.

Ранним вечером двадцать четвертого декабря мистер Моррисон, муж кухарки, принес в горшке прекрасную елку, а также корзину с имбирными пряниками, красными лентами и серебряными грецкими орехами — их традиционный рождественский подарок. С тех пор как умер папа, Моррисоны праздновали Рождество с нами, а муж кухарки был нашим святым Николасом.

Приблизительно через час после того, как он пришел, мы с мамой стояли позади него и наслаждались зрелищем. А когда мама зажигала крошечные красные свечи, прикрепленные к ветвям дерева, которые озарили теперь вход в гостиную, она даже казалась веселой.

Позже этим же вечером мама, Нэнси и я сервировали обеденный стол для завтрака следующим утром, расставляя самый лучший фарфор и хрусталь. Недавно отполированные столовые приборы блестели так же, как и серебряный канделябр, украшенный все теми же красными свечами.

На каждом месте лежала отдельная карточка, подписанная аккуратным, изящным маминым почерком и украшенная маленькой веточкой остролиста. И, обходя со всех сторон большой стол, после каждого шага я читала вслух имена: Ада… Алиса… мистер Моррисон… миссис Моррисон… Нэнси… и… мистер Чарльз Эллисон.

Я знала, что мамины мотивы пригласить его были скорее эгоистичны и основывались на том, чтобы подольше задержать у нас в доме горничную, выполнявшую всю работу по хозяйству, а не чтобы проявить доброту по отношению к ее брату-близнецу.

Нэнси никогда не казалась такой веселой, как сегодня, и работала усерднее, чем когда-либо, выражая таким образом свое восхищение. А я старательно скрывала свою радость.

Мы обе и я, и мама следующим утром встали поздно — и, оставляя следы наших стремительных шагов в глубоком новом снежном слое, побежали в церковь. Когда мы подошли ко входу и позвонили, двери широко открылись, чтобы впустить нас внутрь. Казалось, в этот день здесь собрались люди со всей нашей окрестности. Через проходы доносился гимн, слова которого взмывали высоко над флагштоками и поднимались еще выше, к высокой сводчатой крыше. Поскольку это была гарнизонная церковь — бывшего полка моего отца, — граждане сидели под военными флагами на деревянных скамейках, и я всегда ощущала здесь странное сочетание двух противоположностей: эмблемы войны и разрушения располагались бок о бок с распятием, знаком нашей любви к миру, символом христианской веры. И в этом, как считалось, святом месте за свои «богохульные делишки» маму осуждали особенно. То и дело до меня доносился детский шепот, и даже одна моя одноклассница из воскресной школы отстранилась. Она стала более осторожной с тех пор, как мама начала общаться с мистером Тилсбери. Круг наших знакомых год от года таял, и в конце концов среди маминых друзей не осталось никого, кроме ее клиентов и заискивающих поклонников.

Но сегодня меня это ни капли не беспокоило. Когда мы пели, мое сердце было преисполнено радостью, и даже неохотное сухое рукопожатие священника не могло испортить это счастливое настроение ожидания. И когда уже мы с мамой под руку преодолевали небольшое расстояние до дома, я поцеловала ее в прохладную щеку под большим венком омелы, висевшим над нашим входом, с радостью заметив, что она снова выглядит веселой.

— Счастливого Рождества, мама.

— Да, моя дорогая. Я уверена, что оно будет очень счастливым.

Я тихо согласилась, поскольку сегодня, кажется, не должен был появиться никакой неожиданный посетитель.

Гости — то есть мистер Моррисон и Чарльз, кухарка и Нэнси до сих пор были заняты внизу на кухне — должны были прибыть днем. Старик пришел первым и, чувствуя себя как дома, разместил свою короткую пухлую фигуру рядом с уже ярко пылавшим в гостиной огнем.

Восхитительные запахи готовящегося жаркого витали по всему дому, и мистер Моррисон фыркал, потирая свой живот — отполированные медные кнопки жилета уже с трудом застегивались, поскольку с каждым новым годом он становился все толще. Его непропорционально тонкие по сравнению со всеми остальными частями тела ножки свисали на пол. Он был похож на Шалтая-Болтая. Хотя серебристые бакенбарды на лице и подбородке старика были густыми, волос на его голове почти не наблюдалось.

Глядя на меня слезящимися синими глазами, весело усмехнувшись он спросил:

— Итак, мисс Алиса, неужели уже прошел год с того момента, как мы провели вместе наше Рождество?

— Да, я полагаю. Рождество ведь бывает только раз в году, — засмеялась я, снова с радостью составляя ему компанию. — И оно снова наступило!

— Слишком быстро для такого старого человека, как я, но видеть твою улыбку — это как раз то необходимое лекарство, в котором я нуждался. И должен сказать, что ты выросла! Ты уже больше не маленькая девочка. Будет ли мне разрешено в будущем проводить Рождество среди такой красоты?