Рана заживала, но хромота осталась. Хард подозревал, что она уже не исчезнет, останется его верным спутником на всю жизнь. Значит, он сильно сдаст: движения станут тяжелее, неосознанно начнет беречь раненую ногу, лишится некоторой части своих приемов. Когда война закончится - а она закончится - Хард сделает все возможное, чтобы восстановиться полностью. В противном случае ему придется покинуть армию, а представить себя вне жизни военного формирования он не мог.

Издали Хард наблюдал за принцем. Он уже не мог припомнить, когда подходил к наследнику в последний раз. Тот сильно изменился. В хардовой охране и в хардовых советах больше не нуждался, все больше общался с генералом, Рагоном, солдатами. Предложил две стратегии для тайных вылазок с целью заимствования провианта врага - и обе увенчались успехом. Даже если с Хардом что-то случится, наследник достаточно окреп, чтобы стоять на своих двоих. Харду это доставляло гордость: в некотором смысле, такая независимость появилась не без его помощи. Стоило лишь вспомнить принца в самом начале похода. Значит, завет отца выполнен. К словам наследника прислушиваются, его авторитет растет, голос крепнет. Хард сделал свой вклад, теперь дело за отцом.

И тот не заставил себя ждать. До войска дошли слухи, что восстание затихает. Дворцу были представлены требования, большую часть из которых тот услышал. Крестьяне возвращаются в свои провинции, к своим господам, приступают к работам на новых условиях. Как-то ночью Харду приснилось, что их дом пылает. Он проснулся в поту, словно собственноручно тушил пожар, но легко выбросил сон из головы - какой только чуши не выдумает уставший разум. Дома наверняка предстоит много работы, еще и в провинции куча дел. Хард ревностно следил за своими людьми: с их небольшого надела призыв был такой же, как и с других, ушли все трудоспособные мужчины. Если погибнут, работать в провинции будет некому. Да еще и перед их родными отчитываться. Потому Хард берег своих как мог.

Два солнца спустя их окончательно вытеснили из Каборра. Маловер воспринял это как личное оскорбление, вгрызся в границу провинций, рычал и кусался, не пуская врага дальше, но не имея и сил развернуться.

Стоит признать, место для огрызки он выбрал удачное. Риссен накрыл колючий нетающий серый снег, принесший с собой хохочущие морозы. Холод стучался в стекленеющие глаза сарийцев, расположившихся ниже по равнине, протискивался под одежду, дразнил пылающие костры. Невооруженным глазом было видно, как страдают сарийцы, не могущие ни вырваться вперед, ни забиться в какую-либо нору. Остатки риссенского войска вбились в прогалину у подножия горы. Справа и слева их окружали могучие многовековые деревья, не пропускающие холод и снег. Маловер выставил в лесах дозор, чтобы сарийцы не проникли в лагерь через чащу. Хард полагался на собственное чутье: в случае опасности божки-шпионы ему об этом сообщат.

Патруль докладывает раз в несколько часов. В стане врага движение. Они мобилизуют силы, чтобы попытаться еще раз сбросить генерала из-под горы. Бастин - не Андаман, этот не будет ждать подкрепления. Он сейчас в немилости в сарийском дворе, ему нужно возвращать к себе доверие, поэтому он предпринимает попытки сбросить врагов вновь и вновь. Его торопливость и жадность пока не позволяют ему этого сделать. Если бы он немного подождал, рассредоточил войска и выдвинул стратегию - от риссенской армии остались бы ошметки. Но Бастин спешит, ему не терпится разгромить врагов до того, как с юга подоспеют новые силы, ему не хочется делить лавры с кем-то другим, ему хочется покончить с этим поскорей и в одиночку, и Маловер пока этим пользуется.

Риссен накапливает энергию. Под покровом ночи со стороны гор к ним подоспело подкрепление - последний риссенский призыв, собранный из вернувшихся по домам крестьян. От них узнают новости - восстания и в самом деле больше нет, в отдельных провинциях сосредоточились его последние островки, не пожелавшие присоединиться к основной массе, но исчезают и они. Это вызывает радостное оживление. Хард успокаивается: по крайней мере, больше не будет дезертирства. От отца сообщений нет. Хард уже не помнит, когда они в последний раз обменивались весточками. Он пытается найти хоть одного посланника, но с наступлением зимы те попряталась по щелям, забились под кору, укрылись под землю.

Хард все больше и больше думает о старых временах. Его, не знакомого с чувством ностальгии, это пугает. Он прогоняет теплые воспоминания, но стоит сомкнуть глаза, как они тут как тут. Вот он видит Маловера в первый раз, легендарного генерала, не знавшего поражений и пощад. Вот он прикладывает все усилия, чтобы стать командиром, и когда объявляют его имя, его сердце сжимается от радости. Он неловко успокаивает плачущую Коэн, а потом просто сбегает: слезы - не для него. Вот вокруг одного из командиров сколачивается группа верных друзей. Тогда они еще не знали, что Раймонд - наследник. Поблажек тому не делали, требовали больше, чем с остальных, но Рай не жаловался. Он жалел, когда они узнали о его происхождении. Если Круг сумел это преодолеть, то для Харда Рай превратился в короля. Хард не раз задумывался в последнее время: взял бы Рай его с собой, если бы Хард вел себя как друг, не как подчиненный? Вероятно, нет, ведь Круг-то остался во дворце. Вот в их жизни появляются напыщенный Рагон и мрачный Агор. Раймонд не говорит, как познакомился с последним - тот следует за ним тенью, - лишь ухмыляется и отшучивается. Хард подозревает, что знакомство произошло при обстоятельствах, ненадлежащих статусу принца. Круг легко принимает нового приятеля, но Харду тот взаимно не нравится. Хард удаляется от них. В то же время в их дом частит Рагон. Их отцы дружат, в доме министра финансов господин Самаах - любимый гость. Рагон сопровождает отца. Хард не против - тот играет с Коэн, находит для нее новые забавы и приключения, катает на спине. Следующая картина памяти - их первое сражение. Хард четко помнит первого убитого им мирасца, посягнувшего на сокровища Скалистых Гор. Сколько их было после - Ярок знает, а этого помнит в мельчайших подробностях. Харду еще повезло: Круг помнит всех убитых им, и каждая отнятая им жизнь отпечатывается на его лице и в его душе. Что чувствуют Рагон и Раймонд Хард не знает, эти двое никого не подпускают в свой внутренний мир. В этом они похожи. Хард нехотя думает о том, что поменяй их при рождении местами, Хард следовал бы за Рагоном все с той же слепой любовью, с которой подчиняется Раю. Затем - первая битва в качестве командиров. Потери Харда были больше всех: не умел просчитывать, действовал напролом. Тогда Маловер хотел исключить его из командирского состава, вмешался Раймонд, и Хард остался.

А затем - бои, бои, бои. Сосредоточенное лицо Раймонда, отдающего приказы, двигающего по карте пешки, рисующего синие и красные стрелки, произносящего речи. Светлое, грустно сияющее лицо Круга, закрывающего погибшему глаза, мечтательно глядящего на далекое небо, преклоняющего колени перед храмом Ярока, делящегося с солдатом своим хлебом. Высокомерное лицо Рагона, скалящего зубы, наносящего удары, укрывающегося за щитом. Темное, всегда в тени лицо Агора, скрывающего взгляд, охраняющего Раймонда, вытаскивающего из ножен меч.

Хард переворачивается на другой бок, но прошлое не отпускает. Одно событие наскакивает на другое, вместе они создают что-то невообразимое, что-то дикое, отчего пропадает всякий сон. Вереница картин сплетается в узор, и Хард с проклятиями встает.

Лагерь спит. Ярко горят костры, бросая отсветы на доспехи дозорных. По стенам палаток пляшут серые тени. Бродит по периметру частокола патруль. Хард обходит наспех вырытые землянки, подбирается ближе к огню. При его появлении дежурный вскакивает, замирает. Хард садится. От костра идет тепло, пробирает до самых костей, жжет нутро. Вытягиваются вбок язычки пламени, пытаясь вкусить его кожу, оценить пригодность как топлива. Кружатся, пожирают друг друга, водят хороводы вокруг дров. Глаза высыхают. Хард прикрывает их на мгновенье, но под внутренними веками пылает его дом. Опять тот сон. Хард готов зарычать. Он вышел глотнуть свежего морозного воздуха, освежить голову, избавиться от тягостных мыслей, знакомства с которыми ранее не ведал - и получил кипу новых. По другую сторону костра мелькнуло усталое, одухотворенное лицо Круга. Хард зло насупился, отвернулся. Этого еще не хватало.